— Ведро воды...., — повторил он наконец. Его голос был низким, ровным, но в нём слышался лёгкий, нечеловеческий вибрато — как струна, готовая лопнуть. — Для… демонстрации принципа действия… наплечника-водосточной трубы.

Он сделал паузу, и его взгляд, холодный и невероятно тяжёлый, медленно пополз от меня к Виктору.

Воздух в зале, и без того спёртый, стал резко холодать. От края стола, где лежали его пальцы, поползли тончайшие, паутинистые узоры инея, с тихим, зловещим потрескиванием захватывая пергамент. Стёкла в канделябрах запотели. Это была не демонстрация силы. Это было её неконтролируемое просачивание, как кровь сквозь перетянутую повязку.

— Командор, — начал Аррион, и каждое слово падало, как отточенная глыба льда. — Я, признаться, в некотором… недоумении. Либо вы всерьёз полагаете, что мой телохранитель должен отражать покушения, впечатляя нападающих архитектурными излишествами и капающей на ботинки водой… Либо…

Он не закончил. Не нужно было. Вся недосказанность повисла в воздухе, куда страшнее любого обвинения. «Либо это намеренная диверсия. Либо открытый вызов. Либо беспрецедентная некомпетентность».

Виктор наконец нашёл голос. Он был хриплым, лишённым обычной самоуверенности:

— Ваше Величество! Это… стандартный церемониальный доспех для почётной стражи! Я лишь следовал…

— Следовали? — Аррион перебил его, и в его интонации впервые прозвучала сталь, а иней на столе резко рванулся вперёд на пол-ладони, будто по невидимой команде. — Вы следовали чему? Уставу, который предписывает снабжать личную охрану снаряжением, ограничивающим обзор, подвижность и представляющим опасность для самого носителя? Или… некоей личной инициативе, которая, как я вижу, довела моего телохранителя до необходимости являться на военный совет в облике разукрашенной консервной банки?

В зале кто-то подавился смешком, тут же превратившимся в приступ кашля.

Я, не сдвигаясь с места, добавила своим лучшим «рапортующим» тоном, слегка повернув шлем (скрип-скрип) в сторону Виктора:

— Также для полноты отчёта доложу: внутренняя поверхность наручей имеет незашлифованные заусенцы. При активных движениях гарантированы ссадины и рваные раны запястий. Рекомендую проверить склады на предмет других «инициатив» командора. Во избежание внезапной потери боеспособности личного состава по техническим причинам.

Аррион закрыл глаза на долгую секунду. Казалось, он мысленно считает до десяти, до ста, до тысячи. И проклинает тот день, когда я прилетела к нему в проклятой коробке.

Но когда он их открыл, в них не осталось и следа того дикого веселья или даже той крошечной искорки признания. Только бездна ледяного, беспощадного гнева. Гнева, который копился неделями, месяцами. Гнева не на дурацкий доспех, а на всё, что он олицетворял: на постоянный саботаж, на слепоту к реальной угрозе, на эту вечную, изматывающую войну на два фронта, с Зареком и с собственной глупостью при дворе. И в самой сердцевине этого гнева, как шип, сидело щемящее, невыносимое осознание: эту выходку адресовали не только мне. Её адресовали ему. Через меня. И это было уже слишком.

— Командор Виктор, — голос Арриона наконец обрёл звучание. Это не было громко. Это было тихо, оттого смертельно. — Эта выходка стала последней каплей. За которой последовал целый океан моего терпения, выпитый вами до дна.

Он медленно поднялся. Не как император для торжественной речи. Как человек, с которого наконец-то свалили неподъёмный, надоевший груз. Воздух вокруг него звенел от мороза, от каждого его слова шёл холодный пар. Леди Элинор невольно притянула к себе горностаевую накидку.

— Я закрывал глаза на ваши интриги при дворе. Считал это платой за ваш ум. Я не обращал внимания на ваше высокомерие с подчинёнными. Считал это следствием компетентности. Я годами игнорировал шепотки о том, что вы больше заняты укреплением собственной власти, чем укреплением стен. Потому что вы были эффективны. Потому что вы ловили шпионов. Потому что я верил, что в конечном счёте вы служите империи.

«А ещё потому, что у меня не было другого», — пронеслось у меня в голове, и от этой мысли стало вдруг не по себе. Я смотрела на его профиль, напряжённый и жёсткий, и видела не просто разгневанного повелителя. Я видела человека, который слишком долго держал на плечах шаткую конструкцию, зная, что один из её ключевых камней с трещиной. И теперь этот камень выбили. И ему одновременно и больно, и… освободительно.

Он сделал шаг от стола, и его тень, отбрасываемая неестественно ярким, холодным светом магии, накрыла побелевшего Виктора.

— А вы вместо того, чтобы заниматься своей прямой обязанностью, ловить Зарека и охранять мою жизнь, вы устраиваете ЦИРК, — последнее слово он выплюнул с таким ледяным презрением, что даже Каэль перестал улыбаться. — Вы тратите время, ресурсы и, как я вижу, фантазию, на то, чтобы публично унизить и выставить идиоткой того, кого я сам поставил на её место. Моё решение. Мою волю. Вы решили вступить со мной в войну на территории моего же двора, думая, что я этого не замечу? Это и есть ваш ответ на угрозу Теневого Змея? Позолоченный шутовской наряд? Это ваш последний подарок мне, Виктор?

В его словах «кого я сам поставил» прозвучало что-то большее, чем защита решения. Прогремел низкий, басовитый отзвук собственности. «Моё». Моя воля. Мой выбор. Моя… проблема. И тронуть её, значит тронуть его самого. И хотя он был в ярости на меня за этот спектакль, вся мощь его гнева обрушилась на того, кто посмел оспорить его право на этот выбор. На того, кто поставил под угрозу не просто телохранителя, а его, Арриона, авторитет, выставив его суждение дурацким через этот дурацкий доспех. И в этом была странная, извращённая защита.

В зале не дышали. Виктор стоял, будто его били плетью. Каждое слово Арриона сдирало с него слой за слоем, покров лояльности, маску компетентности, оставляя голое, тщеславное ничтожество.

— Вы остаётесь командором до конца бала. Чтобы никто не сказал, что я нарушаю данное мной же слово о стабильности перед послами. Но на рассвете после него, — отчеканил Аррион, — Вы отбываете на ревизию дальних арсеналов у Чёрных скал. С караваном обоза. Без свиты. Вы лично пересчитаете каждое копьё, каждую стрелу и каждый мешок с гнилой мукой. И пока вы не подпишете акт о полном соответствии, мы больше не увидимся. Всё.

Это был крах. Полный, окончательный и бесповоротный. Не просто перевод. Это было низведение до уровня приказчика, конторской крысы. Публичное изгнание под видом рутинного задания.

Ему давали одну последнюю ночь. Ночь бала. Чтобы он протанцевал её, зная, что каждое па, каждый поклон, это шаг к двери, за которой его ждёт пыльная дорога и вечный стук счётов в руках. Величайшая жестокость Арриона заключалась в этой отсрочке: он давал Виктору время осознать своё падение и либо смириться, либо… попытаться совершить что-то отчаянное. И то, и другое было на руку императору.

Аррион повернулся к нему спиной, демонстративно разорвав любые дальнейшие дискуссии. Дело было закрыто. Приговор вынесен.

— А вы... — его голос, всё ещё налитый ядом, медленно развернулся в мою сторону. Но теперь это был холодный, сухой, официальный тон человека, чьи инструкции были проигнорированы самым вопиющим образом. — Вы, занимая доверенный пост, устроили представление, недостойное не только императорского телохранителя, но и любого разумного существа в этих стенах.