Он делал акцент на словах «доверенный пост». Для совета это звучало как стандартная отчитка за нарушение субординации. Для меня, как укор за то, что я рискнула доверием, которое легло в основу нашей тайной сделки.

И за то, что своим троллингом я заставила его выйти из тени, вынести этот публичный приговор Виктору раньше, чем он был к этому готов. Я своим дурацким шлемом выдернула занозу, и теперь он истекал ледяной яростью от боли и от того, что процесс пошёл не по его сценарию.

— Вы принесли личную вендетту в место, где решаются судьбы провинций, и выставили на посмешище не только виновного, но и сам институт власти, который вас нанял.

Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, буравил меня. Это был не придворный полунамёк, который можно трактовать. Это был чёткий, как удар клинка, сигнал: ты перешла черту, за которую нельзя было заходить, потому что наша настоящая договорённость держится на тени, а ты вытащила её на свет рампы в виде позолоченного фарса.

— Ваша задача, предотвращать угрозы, а не создавать их в форме публичных скандалов, — продолжил он, — Вы заставили этот совет заниматься балаганом, когда на столе лежат карты настоящих войн. Вы продемонстрировали отсутствие стратегического мышления и полное пренебрежение к последствиям.

Он не сказал ни слова о сделке. Но всё, что он перечислял, стратегическое мышление, последствия, доверенный пост, било прямо в её суть. Он говорил о том, что я, защищаясь от Виктора, подставила наше общее дело. И делал это так, что любой придворный услышал бы лишь выговор зарвавшемуся охраннику.

И в этом была его, аррионовская, месть. Безупречно вежливая, абсолютно законная, но от этого не менее чувствительная. Он показывал мне, что я, победив в битве с Виктором, проиграла в войне с ним, войне за контроль, за право решать, когда и как наносить удар.

«Отличный ход, царь, — пронеслось у меня в голове, пока я стояла под тяжестью его взгляда. — Ты взял мой фарс и превратил его в урок по управлению. Но ты забыл одну простую вещь: я не твоя придворная крыса, которую можно прижать к стенке протоколом. Я — встречный удар. Тот самый, что прилетает, когда ты уже уверен в своей победе. И у встречных ударов свои правила. Первое: напал — получи в ответ. Второе: если решил проучить, будь готов, что тебе выбьют все зубы. Вместе с короной. И, возможно, с чувством собственного достоинства».

— Завтра бал. Послы. Имперский престиж. И я не могу позволить, чтобы личная непредсказуемость кого-либо из моей свиты ставила это под удар. — он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались ярость, усталость и... немой вопрос, адресованный только мне:

«Ты теперь поняла, в какую игру мы играем? Или мне нужно тебе это на карте, утыканной значками, тоже разжевать?»

Я выдержала его взгляд. Кивнула. Один раз. Чётко.

— Виновата, — сказала я громко, для всех. — Допустила нарушение субординации и отвлекла совет от важных дел. Впредь буду действовать строго в рамках установленных процедур.

Для совета это звучало как смиренное признание вины. Для него — как клятва, что я поняла его скрытый упрёк о тайной сделке. Что следующий такой «доклад» может её похоронить.

А для меня это был чистый, выверенный блеф. Искусство «сделать хорошую мину при плохой игре». Сейчас он должен поверить, что его урок усвоен. Что он сломал мою дерзость своим ледяным величием. Это даст мне время. И пространство для манёвра.

Уголок его рта дрогнул. Кажется, он мне поверил. Или, по крайней мере, решил сделать вид.

— Хорошо, — отрезал он. — Инцидент исчерпан. А теперь... — его голос снова стал опасным, но теперь уже по совершенно очевидной, бытовой причине, — Снимите этот бред. Пока я не велел вынести его на свалку вместе с вашей репутацией.

В зале ахнули. Виктор сделал движение, будто хотел что-то сказать, но слова застряли.

А я... я посмотрела на Арриона. Прямо в глаза. И медленно, очень медленно и чётко, подняла одну бровь.

«Серьёзно? — прозвучало у меня в голове таким ледяным, ясным эхом, будто я произнесла это вслух. —Ты решил устроить публичную казнь? Прямо здесь? МНЕ? Ты хочешь, чтобы я, разделась перед твоим советиком, провинившаяся школьница? »

В ушах зазвенело. Не от страха, от адреналина, резко сменившего полярность с ярости на ледяную, хищную ясность. Он только что сам вручил мне оружие. Сам. Своим собственным приказом. «Сними этот бред». Идиот. Невиданный, величественный, самоуверенный идиот.

Не на ту напал!

Сердце ударило один раз, гулко и чётко, как гонг перед раундом. И всё внутри меня мгновенно перестроилось. Мысль пришла не как идея. Как приговор.

«Хорошо, ваше величество. — мысленно прошипела я, не отводя взгляда. — Будет тебе казнь. Только вот плаху... сейчас подвинем. Прямо под твои драгоценные императорские ноги. И топор... возьму я. Посмотрим, чья шея окажется крепче».

— Как прикажете, — отчеканила я, и в моём голосе не дрогнуло ни одной струны.

Я не стала уходить в тень. Я осталась под перекрёстным взглядом императора и его придворных. Мои руки в негнущихся наручах потянулись к застёжкам нагрудника. Лира, стоявшая чуть поодаль в коридоре, в ужасе замотала головой, но я её игнорировала.

Первый ремень со щелчком расстегнулся. Звук был громким, как выстрел стартового пистолета. Второй. Каждое движение было медленным, театральным, абсолютно контролируемым. Я не смотрела на застёжки. Я смотрела на Арриона. «Смотри, царь. Смотри во все свои холодные глаза. Ты хотел зрелища? Сейчас ты его получишь. Но не того, на которое рассчитывал».

Нагрудник, этот «дверной щит позора», накренился и с грохотом рухнул к моим ногам, подняв облачко пыли.

Под ним не было дублета. Не было даже простой рубахи. Было только то самое банное полотенце, насквозь промокшее от пота и уже почти развернувшееся. Оно держалось на последней складке и чистой силе трения. Холодный воздух коридора обжёг кожу плеч, спины, и я почувствовала, как ткань окончательно сползает, обнажая линию ключиц, треугольник спины...

В зале воцарилась мёртвая тишина, которую нарушил только звук падающего металла. Лица советников выражали абсолютный, парализующий шок. Кто-то выронил свиток. Виктор стоял, будто его ударили обухом по голове, его высокомерие наконец развеялось, сменившись животным страхом, не перед моей наготой, а перед тем, что он натворил и что сейчас последует. Он понял. Понял, что его шутка обернулась динамитом, и фитиль уже догорает у него в штанах.

А я.., я не смотрела на них. Я смотрела на Арриона.

И увидела, как в его глазах в доли секунды сменилась вся вселенная. Триумф. Шок. Осознание. Чистейшая, неконтролируемая паника. Он хотел унизить Виктора и проучить меня, но он не ожидал такого каминг-аута.