Граф Орвин лишь прищурился, будто пытался разглядеть в этом зрелище скрытый политический смысл, многоходовку, трюк. Его мозг, вышколенный полувеком интриг, лихорадочно работал, но натыкался на пустоту чистого абсурда. Леди Элинор замерла с каменным лицом, но её пальцы, белые от напряжения, судорожно впились в резной край стола, для неё, верховной жрицы этикета, это было не просто кошмаром. Это было святотатством. Лорд Каэль же, напротив, резко дёрнул головой, его глаза широко распахнулись, в них мелькнула дикая, паническая искра смеха. Он, кажется, перестал дышать, сжал губы и внутренне съёжился, чтобы не выдать себя неуместным фырканьем.

В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь моим тяжёлым, сдавленным дыханием внутри шлема и тихим скрипом кожи наручей, я сделала два неуверенных, шаркающих шага вперёд. Громко шлёпая тапочками по мрамору. Башня на плече угрожающе накренилась, её флажок жалобно задёргался.

Внутри у меня всё пело победный, истеричный марш. «Ну что, Виктор? Получи, фашист, гранату! Получил свой трепет? Адский, да?» Мысленно я уже танцевала на развалинах его карьеры, но снаружи нужно было сохранить лицо. Серьёзное, озабоченное государственной важностью вопроса лицо. Сложнее всего было не заржать, глядя на его позу, будто он проглотил ёжика. Колючего. И живого.

Затем, с церемонным, почтительным видом, насколько это позволяли негнущиеся, закованные в железо руки, я сняла шлем-грифона с головы.

Это был отдельный квест. Руки в наручах гнулись, как у тростникового человечка. Пальцы, закованные в металлические перчатки, скользили по гладкой стали. Шлем, будто чувствуя мое напряжение, зацепился обломанным клыком за прядь волос. Я дёрнула. Шлем дёрнулся в ответ, увлекая за собой голову.

«Ах ты, тварь позорная!» — мысленно выругалась я, упираясь подбородком в холодный металл и совершая челюстью движение, словно пытаюсь отгрызть собственную шевелюру. Раздался неприличный, сочный звук отрыва. Наконец, с глухим хлюпающим «чпоком», словно из грязи вытащили пробку, шлем поддался. Прядь волос торчала из его пасти, как жалкие остатки трапезы. Мир снова обрёл периферию, залитую слепящим светом канделябров.

Я возложила шлем прямо в центр стола, с размаху, поверх стратегической карты с пометками, между флягой с вином и кубком императора. Шлем улёгся с тяжёлым, значительным, властным БУМом, заставив подпрыгнуть несколько деревянных значков и звонко лязгнуть лежащий рядом кинжал. Из его глазниц на пергамент медленно выползла моя вырванная прядь.

Я выпрямилась, почувствовав, как холодный воздух касается мокрой от пота кожи головы. Поправила наплечник-башню (от чего чуть не завалилась набок, едва удержав равновесие, и флажок отчаянно затрепетал, будто сигналя: «SOS! Меня везут на каторгу!») и, глядя прямо в остекленевшие, выцветшие от ужаса глаза Виктора, сладко и членораздельно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, произнесла:

— Ваше Императорское Величество. Личный телохранитель Юлия явилась для инспекции выданного казённого обмундирования модели «Позорный Грифон», образца «Ходячая Цитадель».

Я сделала паузу, давая гробовой тишине в зале стать ещё гуще.

— В процессе испытаний выявлены конструктивные недостатки: ограниченный обзор, смещённый центр тяжести, травмоопасные элементы, направленные на носящего. Тактическая ценность признана отрицательной.

Я видела, как у Виктора дёрнулась щека.

— Предварительный вердикт: саботаж со стороны поставщика. Жду дальнейших указаний.

И заключительный аккорд, произнесённый с той же мёртвой, рапортующей серьёзностью:

— Также прошу предоставить ведро воды. Для демонстрации основного принципа действия наплечника-водосточной трубы.

Тишина, наступившая после этих слов, была не просто отсутствием звука. Это была плотная, ватная субстанция, в которой утонули даже отзвуки моего голоса. Воздух перестал двигаться.

Все взгляды, как по мановению невидимой палочки, приклеились к Арриону.

Император сидел неподвижно. Его пальцы, сложенные шпилем перед лицом, были белыми в суставах. Под этой маской непроницаемого льда чувствовалось сейсмическое напряжение взорвавшегося терпения. Теперь его взгляд был прикован к шлему на столе, к той самой прядке волос. Что-то в этом мелком, личном, нелепом свидетельстве моего страдания, видимо, переломило последний внутренний барьер.

Его челюсть сжалась так, что выступили жёсткие углы. В его глазах теперь бушевала уже знакомая, древняя, первобытная ярость. Но направлена она была не на меня, а на Виктора, за то, что он посмел, и на себя, за то, что допустил. А ещё на всю эту ситуацию, на этот цирк, в который превратилось его имперское совещание. Он смотрел на шлем, будто видел в нём не просто доспех, а символ всего того хаоса, что я с собой принесла. И в этот момент он, кажется, ненавидел этот символ почти так же сильно, как был благодарен ему за такую кристально ясную демонстрацию тупости своего командора.

Но прежде, чем он двинулся или заговорил, его взгляд медленно, с невероятным усилием, оторвался от шлема и нашёл меня. И в этих синих, холодных глубинах, под слоем ярости, брезжило нечто знакомое. Усталое, почти отчаянное понимание. Он смотрел на меня так, будто я была не просто катастрофой, а неизлечимым хроническим заболеванием, снова давшим о себе знать в самый неподходящий момент. В этом взгляде читался целый, кристально ясный, беззвучный вопрос:

«Боже. Опять?»

И в нём же, в самой глубине, где-то на дне, под всеми этими наслоениями гнева, раздражения и усталости от власти, теплилась та самая, одна-единственная, крошечная, но яркая искорка. Искорка того самого восхищения. Восхищения не нарядом, чёрт побери, а мной. Тем, что я не сломалась, не расплакалась, не побежала жаловаться. А взяла это идиотское оружие, предназначенное унизить, и превратила его в беспроигрышный аргумент. Это была искорка признания равного. Опасного, непредсказуемого, сводящего с ума, но равного по силе духа.

И я, не моргнув, держа его взгляд своим самым непоколебимым, слегка безумным от адреналина взглядом, мысленно послала ему ответ. Чёткий, как удар, и дерзкий, как плевок в потолок:

«Всегда».

Уголок его рта, тот самый, что всегда был под жёстким контролем, дёрнулся. Не в улыбку. Это был микроскопический спазм, подавленное бешенство, смешанное с чем-то, что в другом человеке назвали бы истерическим смехом. Он отвернулся, разрывая этот молниеносный, немой диалог, и всё его внимание, тяжёлое, как гиря, обрушилось на Виктора.

Виктор стоял, превратившись в статую Смертельного Оскорбления. Его лицо из землисто-серого налилось густой, нездоровой багровой краской. Он открыл рот, но звук так и не родился.

Аррион медленно опустил руки на подлокотники. Древесина тихо заскрипела под напором. Теперь в его позе не было ни капли сомнения. Была тихая, абсолютная, леденящая ярость правителя, чьё терпение не просто закончилось, а было взорвано в клочья прядей волос в пасти позорного грифона. Он был готов вынести приговор. И все в зале, включая меня, затаив дыхание, ждали, каким он будет.