Метаинституциональный протокол победы – это структурированная логика, которая действует в разных областях, чтобы определить, как акторы генерируют, легитимируют и обеспечивают соблюдение полномочий объявлять результат окончательным. Он состоит как из перформативных действий, так и из нормативных ожиданий, которые стабилизируют победу как признанный конец состязания. Он функционирует не внутри социальных институтов, а над или перед ними, определяя, когда и как применяются правила, когда они приостанавливаются и когда появляются новые. В то время как конститутивные правила определяют, что считается законными ходами в рамках практики, а глубинные конвенции делают эту практику понятной как игру или состязание, победа превосходит и то и другое по охвату и функции. Эта триада – генерировать, легитимировать, обеспечивать соблюдение – отражает, как победа функционирует как суверенный акт, реорганизующий институциональное пространство. В то время как структурная триада (генерировать – легитимировать – обеспечивать соблюдение) проясняет институциональную логику победы, процессуальная триада (обещать – заслужить – (зло)употребить) отражает ее стратегическую и временную динамику. Явное соединение этих триад делает видимым, как структурные условия формируют стратегические действия, и наоборот, обеспечивая тем самым всеобъемлющую аналитическую линзу для изучения побед в различных областях.

Другими словами, победа представляет собой асимметричный момент временного прерывания антагонизма или оппозиции, который существенно определяет наше мышление и наше отношение к миру институтов, природе или миру сверхъестественного и трансцендентного. Если основа нашего мышления – это полагание объекта мысли (или сущего; субъект-объектные и субъект-субъектные отношения)[5], противопоставление объекту и другому субъекту(ам), если антагонизм с необходимостью обеспечивает развитие и прогресс всего вокруг нас – мыслить имманентно означает противопоставлять, сравнивать, разделять или собирать то, что разделено, – тогда победа должна быть временным прерыванием или передышкой для антагонистического разума в его непрекращающемся движении к самому себе (говоря гегельянскими терминами). Утвердительный момент, который могло бы представлять состояние или ситуация победы – прекращение конфликта, временный мир, – всегда, без сомнения, омрачается исключением и аннулированием всего, что «побеждено», что является помехой и что оттеснено на задний план.

Второе безусловное условие, или сущностный элемент, нашей будущей и фиктивной теории «победоносного разума» относится к социальному, или социальным отношениям, которые с необходимостью утверждают победу, победоносный дух или победоносную войну. И наоборот: социальное утверждается и конституируется через войну и победу. Рассмотрим следующий пример, который может удачно тематизировать это условие: в самом начале первого допроса Карла Шмитта 3 апреля 1947 года в Нюрнберге судья, доктор Роберт Кемпнер, задавая вопрос об ответственности немецкого юриста за милитаризацию и преступления Германии, поставил ему следующий вопрос:

Отнесем теперь на совершенно второй план магию отношений между этими двумя юристами, Шмиттом и Кауфманом[8], то есть этот сложный контекст, где победитель в войне расследует действия побежденного и изучает его ответственность за преступления или за поражение. Одновременно мы должны полностью отбросить природу «суда победителей» и вопрос, почему среди победителей часто оказываются те, кого легко можно было бы причислить к побежденным. Без всякого сомнения, также не может быть до конца осмысленной оценка степени ответственности теории (и теоретика) и ее влияния на политиков и военных экспертов. То есть замечание Шмитта о том, что, возможно, теория победителя, теория Кауфмана, гораздо больше соответствует судьбе Германии, теории победоносной войны и поражения в ней же. Более того, является ли идея Кауфмана победоносной в истинном смысле этого слова и действительно ли она поощряет определенный милитаризм и новые конфликты? Является ли теория как таковая милитаристской, и обязательно ли она умаляет равенство между социальными акторами? Возможно ли вообще тогда оценивать теорию, преследовать ее по суду и в конечном счете осудить?

Так что же на самом деле утверждал Кауфман?

Если мы проследим за реконструкцией этого фрагмента, которую Шмитт разрабатывает во многих разных местах, мы увидим, что она движется в нескольких направлениях. Казалось бы, Шмитт – также искушенный и, возможно, безупречный гегельянец – мог бы с равным успехом защищать эту точку зрения Кауфмана (безусловно, они оба какое-то время находились в полной теоретической гармонии); однако он настаивает на различных последствиях, а затем и на пределах этой позиции. Они всегда негативны, хотя Шмитт обстоятельно пытается в разных местах исправить и реконструировать свою собственную позицию, которая, так или иначе, в самом начале его творчества была развитой парафразой позиции Кауфмана. Шмиттовское «Понятие политического» обнаруживает конфликт и внутри государства, так что социальный идеал теперь расширяется и затрагивает также всех свободных граждан. Таким образом, Шмитт не оспаривает реализм Кауфмана и хорошее описание гармонии между обществом или общиной во время войны. Напротив, он хочет теоретически вмешаться в реальность и исправить ее, тем самым находя практическое применение тезису Кауфмана. Кроме того, он усложняет гегельянскую теорию Кауфмана, вводя больше фигур и отношений: гражданин, солдат… мы можем добавить политика, полицейского и др. Затем – внутренняя и внешняя война и т. д.

Первое следствие позиции Кауфмана – это настойчивое утверждение о существовании своего рода «победы граждан над солдатами»[10], что де-факто вводит дополнение, которое Шмитт, однако, нигде явно не утверждает и не объясняет: «Победоносная война – это социальный идеал демоса, демократии» (или демократического государства, гражданского государства как такового). Война находится на прямой службе либеральной демократии, и солдаты и их победа, следовательно, устанавливают общий гражданский демократический порядок. И наоборот, нет демократии без, возможно, всеобщей планетарной войны за демократию. Войны за демократию – на самом деле колониальные войны за демократию, оправданные мыслителями от Бертрана Рассела до Джона Ролза, – представляют собой единственно оправданные войны[11].

Связь между войной и демократией может породить для нас новые сложности. Если война (или конфликт; различие между polemos и stasis в этот момент перестает функционировать) «выталкивается» за пределы государства – если государство утверждает и вовлекает своих собственных граждан в войну, превращая их в солдат или полицейских, – тогда победа неумолимо означает расширение нового «гражданского пространства» без новых граждан или всегда с гражданами второго сорта. Следовательно, эти войны являются окончательными, кровопролитными и разрушительными. Существование демократии или демократического порядка подразумевает карательные войны[12]. Шмитт вскрывает и разрабатывает еще одно важное следствие позиции Кауфмана: она ставит под сомнение саму победу и возможность побед в рамках построенного Кауфманом размышления о победе как социальном идеале. Здесь есть два возражения: что вечного выигрыша не существует, что вечные победы нереалистичны и непоследовательны[13]; и что победа, или тот тип победы, о котором говорит Кауфман, является победой «над тенями мертвых противников»[14], или ложной победой.