Петар Боянич

Институт философии и социальной теории, Белградский университет, Сербия; Уральский федеральный университет (УрФУ), Екатеринбург, Россия, [email protected].

Ключевые слова: победа; победоносный разум; антагонизм; метаинституциональный протокол; демократический порядок.

В статье исследуются семантические, философские и институциональные аспекты «победы» как конечной цели и как регулятивного принципа, формирующего современную социальную, политическую и военную жизнь. Отталкиваясь от понимания победы Карлом фон Клаузевицем и советскими доктринами, автор рассматривает, как это понятие функционирует в качестве метаинституционального протокола, который структурирует антагонизм, легитимирует власть и определяет социальный порядок. В диалоге с Карлом Шмиттом, Эрихом Кауфманом и современными военными теоретиками в статье реконструируется генеалогия победы как акта исключения и асимметрии.

Победа анализируется не просто как военное или политическое событие, а как перформативный механизм, который стабилизирует неравенство и легитимирует господство. «Победоносный разум» описывается и как социальный габитус, и как эпистемическая форма, поддерживающая современные институты. В заключение статья предлагает критическое переопределение победы – такое, которое сопротивляется ее разрушительной, максималистской логике и рассматривает «победу над победой» как необходимое условие для постконфликтного социального обновления и демократического равновесия.

Что МЫ можем сегодня сделать с этим расплывчатым словом, фигурой, протоколом или ситуацией, которые мы называем победой? И почему сегодня это представляет для нас большую проблему, чем когда-либо прежде? Является ли это исключительно своего рода ретроградным отклонением, возвращающим нас в историю, где победа означала полное уничтожение другого (воина, врага, соперника) и, таким образом, стирание и прекращение антагонизма как такового?[1] Нужна ли нам сегодня такая абсолютная победа? Является ли максимализм и крайность действия или набора действий, которые мы называем победой или выигрышем (которые являются «победоносными»), абсолютно необходимыми для нас сейчас? Или, наоборот, нам нужно новое регулирование «победоносного разума» и совершенно новая теория, которая исследует происхождение и различные причины антагонистического протокола, который является, прежде всего, социальным, а не милитаристским?

Победа – это протокол, который определяет нас всеми возможными способами: мы живем в государствах, которым предшествовала победоносная война; мы живем в обществах, чьим структурам и конституциям предшествовала победа на выборах; на чьих рынках доминируют предпочитаемые нами продукты, одновременно исключая другие; мы живем в обществах, где мы всегда отдаем предпочтение и приоритет тем, кого оценивают лучше и кто, в свою очередь, лучше оценивает других; наконец, мы живем в группах, которые празднуют успехи самых выдающихся спортсменов, отдельных лиц или команд. Проще говоря, мы участвуем в жизни общества с намерением всегда выполнять более качественную работу, приводить более веские и сильные аргументы и обоснования (и постоянно исключать более слабые; худшее – это всегда то, что слабее) и, следовательно, всегда зарабатывать больше (побеждать и зарабатывать деньги (gagner) на французском, например, значит одно и то же. Победа и различные связанные с ней понятия (выгода, успех, прибыль или капитал; преимущество, приоритет или исключение) полностью окрашивают и определяют все, что касается нашей социальной жизни и социальных отношений.

Победа – это не просто неуловимое понятие, или даже «фиктивное понятие» (вероятно, это вообще не понятие, поскольку оно отсылает ко многим другим понятиям и отношениям между явлениями и акторами)[2], но и расплывчатый протокол или ситуация, которую очень трудно описать. Вероятно, это и есть основная причина попыток упростить и свести к минимуму «ситуацию на месте» (поле боя, зал суда, стол переговоров, аудитория, улица и т. д.), чтобы уменьшить любую неопределенность. Следовательно, победа может быть своего рода ситуацией, которую можно направить и отрегулировать определенным образом. Карл фон Клаузевиц осознавал, что победу и поражение трудно измерить и оценить (существует процент, количество или объем победы) и что исход конфликта никогда не бывает окончательным (конфликт перманентен, с более короткими или длинными перерывами)[3]. Однако в своем труде 1834 года «Набросок плана тактики или учения о бое» (Skizze eines Plans zur Taktik oder Gefechtslehre), который обычно фигурирует в качестве приложения к его основному военному сочинению, Клаузевиц гораздо более точен и помещает несколько определений победы в главу с претенциозным названием «Теория победы». Первое утверждение является ключевым: «Победа – это уход врага с поля боя», поскольку «бой является средством достижения победы», а раз нет победы без боя или без сражения, враг становится ключевым носителем машины или театра войны. Однако выбор слова «враг» проблематичен.

Остановка врага, а затем его отступление подразумевает, что победа на самом деле обязательно является исключением (альтернативное название для уничтожения) всего, что нам противостоит, и всего, что нам мешает. Или всего, что нам противостояло. Все, что не является нами, и все, что находится вне нас, должно быть аннулировано, чтобы мы могли говорить о победе в собственном смысле слова. Такое видение усложняет достижение победы как таковой и вводит максималистские и, следовательно, грубые милитаристские механизмы, которые по определению неполны и недолговечны. Все очаги сопротивления победе в истории мысли и действия возникают именно в этой точке[4].

Возможно ли тогда иное и более реалистичное определение победы, выходящее за рамки протоколов исключения и разрушения? Не является ли главной характеристикой и общим результатом победы институционализация в определенном пространстве и времени определенной асимметрии и неравенства между одним или несколькими акторами? Победа (или «настоящая», «истинная» победа) прежде всего предполагает наличие минимального консенсуса между всеми акторами и наблюдателями относительно ее существования и действительности. Асимметрия между акторами парадоксальным образом всех успокаивает и приводит к состоянию, свободному от конфликта. Более того, ретроспективно победе предшествуют антагонистические или сравнительные протоколы, а также определенные правила поведения или игры, которые, как это ни парадоксально, не ведут к равенству, а вместо этого порождают различие, прерывающее игру антагонизма на период, зависящий от соглашения, срока мандата победителя и права побежденного на реванш.

В «субстанцию победы» и в любую потенциальную теорию «победоносного разума» входят два безусловных условия. Первое – антагонистический протокол, доинституциональный (назовем его трансцендентным, поскольку он предшествует всему конституированному, а значит, и конститутивным правилам различных образований) в том смысле, что он предваряет все социальные, в том числе межсубъектные, отношения и отношения к объектам. Второе условие характеризует имманентный набор связей и отношений между социальными акторами (например, конкуренция, соперничество, сравнение и т. д.), которые предшествуют физическим или военным конфликтам (использование телесного или физического в спорте, военных или полицейских действиях или различных видах вооруженных акций). Тем самым социальное конституируется как антагонистическое в двойном смысле этого слова: ему предшествуют формы и структуры (или шаблоны), точное происхождение и причины которых нам неизвестны, и эти же формы и структуры проявляют и конституируют социальный мир как таковой, мир, в котором победа является идеалом и кульминацией. Ситуация, в которой победа является идеалом, подразумевает существование чего-то менее ценного и, более того, исключение или маргинализацию всего, что ею не является.