Согласно всем пыльным сводам, зачитанным до дыр прецедентам и даже богословским толкованиям, записанным в маргиналиях дрожащей рукой, договоры, подписанные так называемыми «родителями» или «опекунами по крови и высшему духу» до совершеннолетия ребенка, имели полную, неоспоримую юридическую и магическую силу. Более того, и это было подобно удару в солнечное сплетение, если таких договоров оказывалось несколько – что являлось вопиющим случаем мошенничества или божественной шутки, но фактом, – приоритет имел тот, чей предъявитель первым явился для их исполнения. Но поскольку они явились вместе, в одну ночь, словно по тайному сговору… ситуация становилась патовая и решалась, как гласил Уложение, либо добровольным выбором самой невесты, либо… поединком между претендентами, за результат которого она уже не могла поручиться. Меня от этой последней, кровавой мысли передернуло мелкой, нервной дрожью.

Я сидела в сгущающемся полумраке, и меня медленно, но верно охватило чувство, до жути знакомое по прежней, земной жизни, но здесь, в этом каменном мешке, ощущавшееся в тысячу раз более гнетуще и неотвратимо. Это был не эмоциональный ужас, не паника, а холодный, тошнотворный, бухгалтерский ужас, когда все колонки цифр, все статьи расходов и доходов сходятся в идеальный, безупречный и абсолютно безвыходный баланс. Дебет с кредитом. Актив и пассив. Я была не жертвой романтической интриги или сказочного поворота судьбы. Я была активом, лотом на аукционе, на который внезапно нашлись три покупателя с идеально составленными, безупречными с точки зрения высшего права юридическими документами на владение.

Гнев, кипевший во мне еще с утра, ушел, испарился, словно его и не было, оставив после себя леденящую, звонкую пустоту и странное, почти неестественное спокойствие. Я методично, без суеты, аккуратно сложила разбросанные по столу тяжелые фолианты, смахнула с их потрепанных крышек золотистую пыль, встала и расставила их по полкам в том же безнадежном порядке, в котором нашла. Каждое движение было медленным, точным, будто я хоронила последнюю надежду. Значит, сухой буква закона мне не помощник. Значит, придется играть на этом абсурдном поле, но по их же правилам. Однако правила, как я начинала смутно понимать, сквозь туман усталости, заключались не только в чернилах на пергаменте или светящихся письменах на камне. Они были спрятаны в золоте, во влиянии, в связях, в той самой холодной «взаимной выгоде», о которой я утром так легкомысленно бросила фразу.

Я одним движением пальцев задула плававший в масле фитиль лампы, погрузив комнату в полную, удушающую темноту, и лишь потом на ощупь нашла железную скобу двери. В коридоре замка, за толстой дверью, было тихо и пусто, лишь отдаленно доносился скрип половиц наверху. Где-то в этих старых, продуваемых стенах сейчас находились три моих «законных жениха», три силы, каждая из которых могла раздавить мой мирок, как скорлупу. Теперь, отбросив иллюзии, нужно было действовать как настоящий управляющий в условиях форс-мажора: тщательно оценить активы и пассивы, изучить мотивы контрагентов и выяснить, что им на самом деле нужно. И затем, с холодным сердцем, попытаться продать – или отдать в аренду – то, что, как оказывалось, уже и так юридически принадлежало им по праву, выторговав при этом максимально возможную цену для себя и своих людей. Цену в виде защиты, ресурсов или хотя бы шанса на выживание.

Ночной вой за стенами был долгим, тоскливым и пронизывающим. Он не пугал меня – за это время я привыкла к подобным леденящим душу звукам, – но заставлял непроизвольно ежиться под грубым шерстяным одеялом, кутаться в него плотнее и мысленно благодарить судьбу за довольно удачную толщину булыжных стен и крепкие, дубовые, окованные железом ставни, которые я лично проверяла осенью. Ни один хищник, сколь бы голоден или могуч он ни был, сюда не проникнет. Это знание, выстраданное за многие тревожные ночи, было одним из немногих незыблемых утешений в жизни Приграничья.

Утром, за скудным завтраком в промозглой столовой, гости поразили меня своим неожиданно бодрым, почти праздничным видом. Вместо ожидаемого томления у камина или напряженного молчания, Ричард отодвинул свою почти нетронутую фаянсовую тарелку и заявил с легкой, самодовольной улыбкой, играющей на губах:

– Мы решили, сударыня, немного поразмяться и развеять скуку ваших стен. Отправляемся на охоту.

Я невольно перевела взгляд на заледеневшее, покрытое причудливыми узорами окно, за которым клубился серый, низкий, словно вата, туман, скрывающий деревья дальше ста шагов. Сырость, казалось, физически просачивалась сквозь штукатурку, наполняя воздух запахом мокрого камня и гниющей листвы.

– На кого? – вырвалось у меня искреннее, почти профессиональное недоумение хозяйки, знающей каждую тропинку в своих угодьях. – В такую-то погоду? Птица давно на юг улетела, зверье порядочное в берлоги попадало, волки откочевали глубже в лес. Какая, простите, охота?

Мои слова, произнесенные простым, будничным тоном, были встречены троекратным, синхронным снисходительным взглядом, от которого щеки покраснели бы, будь во мне меньше усталости и больше наивности. Дартис, не моргнув, поправил безупречно белый манжет, выглядывающий из-под темного рукава, Чарльз усмехнулся, обнажив чуть слишком ровные и острые для человека клыки, а Ричард, как старший по чину или самомнению, снизошел до развернутых пояснений:

– На арсантов, миледи. Разве вы не слышали их ночные серенады? – Он изящно качнул длинным пальцем в сторону окна, будто указывая на концертный зал. – Их леденящие душу голоса – лучший вызов для нерва и лучшая награда для истинного охотника.

«Голоса?» – пронеслось у меня в голове с внезапной ясностью. Так вот кто выл эти долгие часы – не просто волки, не обычные хищники, а арсанты. Я смутно слышала это слово в разговорах прислуги – крупные, почти мифические твари из глухих лесов за Черной речкой, умные, как дьявол, свирепые и охотящиеся стаей. И эти безумцы в шелках и бархате собрались на них охотиться в преддверии первого серьезного снегопада, который, судя по тяжелому небу, мог начаться с минуты на минуту.

– Но… погода, милорды, – слабо, уже почти машинально попыталась я возразить, мысленно уже представляя, как мне придется снаряжать поисковые партии из своих и без того занятых людей, чтобы вытаскивать из сугробов обмороженных или растерзанных аристократов, и какой потом будет скандал.

– Именно погода, сударыня, и играет нам на руку, – вступил Дартис, его голос был холоден, точен и лишен всяких эмоций, как отчет стратега. – Скоро пойдет снег, он заметет все следы, заглушит запахи. Ветер будет выть в кронах и заглушит любой звук. Идеальные условия для неожиданной для зверя встречи.

– А драка-то будет знатная! – воодушевленно хлопнул себя по мощному бедру Чарльз, и в его глазах, обычно лишь тлеющих, вспыхнул тот самый дикий, не скрываемый больше огонь азарта, от которого по спине побежали мурашки. – Разомнём кости как следует, проветримся!

Я поняла, что любые дальнейшие споры не просто бессмысленны, а смешны в их глазах. Для них это была не добыча для пропитания или защита угодий, а спорт, бравада, еще один элегантный повод померяться силами и удалью – уже не за столом переговоров, а в настоящем, опасном лесу. Мои заботы о практичности, безопасности и простом здравом смысле были для них пустым, провинциальным звуком, уделом простолюдинки, не ведающей иных радостей, кроме постоянной проверки счетов и подведения баланса.

Я лишь медленно, с выражением полного отрешения, пожала плечами, сделав глоток остывшего до температуры комнаты горьковатого чая.

– Как пожелаете. Надеюсь, вы вернетесь до темноты. В нашем лесу она наступает стремительно, и безлунная ночь – не лучшая спутница.

– Не сомневайтесь, – с легким, едва уловимым пренебрежением в голосе ответил Ричард, как будто я выразила беспокойство о его умении прогуливаться по городскому парку.