А я просто молча пила горький чай, чувствуя тепло чашки в ладонях и глядя в стол, на собственные руки, и думала о том, что сегодня после всего этого обязательно нужно лично проверить запасы дров в сарае, пересчитать мешки с мукой и поговорить с управляющим Алеком о срочном ремонте сломавшейся мельничной шестерни. Эти простые, земные, насущные заботы казались сейчас единственным твердым якорем, удерживающим от безумия в мире, который внезапно, в одночасье, решил окончательно и бесповоротно сойти с ума.

После невыносимой, затянувшейся паузы за завтраком я с почти физическим облегчением отодвинула тяжелый дубовый стул, и его ножки с противным скрежетом прошлись по каменному полу.

– Прошу простить меня, милорды, – сказала я, вставая. Голос звучал нарочито деловито, почти канцелярски. – Зима на пороге, и дела в имении, как вы понимаете, не ждут. Располагайтесь, пожалуйста, в библиотеке или в зале, как вам будет угодно. Если потребуется что-либо – служанки к вашим услугам.

Я не стала ждать их ответов, не стала ловить их взгляды, просто коротко кивнула и вышла из столовой, чувствуя, как три пары глаз – пламенных, пронзительных, звериных – прилипли к моей спине и провожали до самого дверного проема. В холле, где уже гулял утренний сквозняк, принесший запах мокрого снега снаружи, ждал Алек, мой управляющий, в своем вечном потертом кафтане. В руках он сжимал знакомую кипу потрепанных, засаленных бумаг и вощеных табличек. Он молча, понимающе кивнул мне в сторону кабинета, и мы двинулись туда, не обменявшись ни словом.

Кабинет был моей настоящей, нерушимой крепостью. Небольшая комната с толстыми, пусть и немного кривыми стенами, заставленная грубыми дубовыми полками, доверху забитыми конторскими книгами, и массивным столом, заваленным потрепанными картами, отчетами о сборе, образцами зерна в холщовых мешочках и засохшими перьями. Здесь устойчиво пахло пылью старых фолиантов, кисловатым пергаментом, воском от оплывших свечей и сухими травами, разложенными против моли – знакомый, успокаивающий, простой запах неоспоримой реальности.

Я с глухим стоном присела в свое кожаное кресло, протёртое до блеска, жестом пригласив Алека. Он, кряхтя, опустился на низкий табурет напротив, аккуратно раскладывая перед собой на столе свитки и таблички, испещренные его твердым, угловатым почерком.

– Ну? – спросила я, с почти чувственным наслаждением чувствуя, как напряженные мышцы спины и плеч наконец расслабляются, а позвоночник принимает удобное, ссутуленное положение. Здесь не нужно было держать церемонную осанку или прятать усталость под маской вежливости.

– Проблемы, госпожа, как всегда, сами нас находят. Мельничное колесо треснуло по старому шву, нужно менять центральный вал, пока река совсем не встала и можно подогнать плот. Плотники говорят, надо срочно выписывать железную оковку из города, своих кузнецов на все не хватает, да и уголь нынче дорог.

– Выписывай. Считай точно, сколько надо, и прикинь, сколько зерна или шкур можем отдать в уплату, если свободного серебра в сундуке опять не хватит.

Он кивнул, делая резкую пометку углем на краю таблички. Мы погрузились в привычный, почти медитативный ритм: обсуждение ремонта просевшего угла в дальнем амбаре, проверка состояния санного полоза и запасных оглобель к зиме, скрупулезный учет последних подвод с сеном, пригнанных с дальних лугов. Алек докладывал монотонным голосом о запасах дров в поленницах, о том, что в деревне у стариков Шмидтов снова протекает соломенная крыша, и о необходимости срочно закупить еще несколько мешков соли для засолки будущей зимней дичи и свинины.

Я слушала, кивала, делала короткие распоряжения, и понемногу тягучая, свинцовая тяжесть в голове отступала, сменяясь привычной собранностью. Здесь все было понятно. Конкретно. Ломается – чинится. Не хватает – считаем, выкручиваемся, ищем замену. Здесь не было магических договоров на светящемся камне и загадочных «родителей»-странников, только приближающийся ледяной ветер зимы и простая, жесткая необходимость ее всем вместе пережить.

– И последнее, госпожа, – Алек негромко кашлянул и понизил свой хрипловатый голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. – С этими… вашими гостями. Люди в кухне и на конюшне шепчутся, как осиные рои. Девчонки-служанки от страха и любопытства чуть со стола посуду не роняют, когда мимо проходят. Надолго они к нам пожаловали?

Я глубоко вздохнула, откинувшись на жесткую спинку кресла и уставившись в потолок с паутиной в дальнем углу.

– Не знаю, Алек. Искренне не знаю. Пока они здесь – обеспечь им всё необходимое по минимуму: еду, дрова, горячую воду. Но без всяких излишеств, ты меня понял. И пусть экономка Эльза присмотрит за девками повнимательней, чтобы лишнего не болтали и под стол от страха не прятались. Это, увы, тоже наша новая хозяйственная проблема. Как нашествие полевых мышей, только покрасивее.

Он фыркнул, проводя рукой по щетине на щеках, но кивнул с пониманием. Для него степные орки были предсказуемой, сезонной напастью, как град, а вот визит трех сверкающих иноплеменных аристократов – событие из ряда вон, сродни падению огненного метеорита прямиком на огород с капустой.

Когда он, собрав свои бумаги, вышел, притворив за собой плотную дверь, я еще некоторое время сидела в полной тишине, лишь изредка потрескивали угли в камине. Я водила пальцем по потрескавшейся, местами заштопанной воском, самодельной карте своих земель, висевшей на стене. Эти чернильные линии, извивы речушек и точки, обозначавшие деревни, были настоящими. Кровно своими. Выстраданными. И никакой дракон в жемчугах, вампир в бархате или оборотень с титулом не могли просто так, по мановению пера, вписать себя в эту карту, в эти поля и леса, без моего на то согласия. Эта мысль, упрямая, простая и твердая, как вбитый в дубовую плаху гвоздь, наконец прогнала последние остатки ночного кошмара. Пусть себе спорят у камина в гостиной о древних договорах и клятвах. А мне надо было думать о цене на соль на ярмарке в городке и о треснувшем дубовом вале для мельницы. Это было хоть и тяжело, до седьмого пота, но честно и понятно.

После того как с Алеком были согласованы и расписаны все неотложные дела, я поняла, что дальше прятаться в кабинете уже неприлично и просто не получится. С тяжелым внутренним вздохом, заставив себя подняться, я направилась в малую гостиную, куда, по словам мелькнувшей в коридоре служанки, после завтрака удалились мои «гости». Каждый шаг по холодному коридору давался с усилием, будто я шла не по своему дому, а на какую-то неизбежную, неприятную аудиенцию.

Они сидели у камина – картина, достойная кисти придворного художника, изображающая «Трех властителей у очага». Ричард, откинувшись в кресле, задумчиво смотрел на пляшущие языки пламени, и огненные блики скользили по золотистой чешуе на его висках. Дартис, сидевший с идеально прямой спиной, бесшумно листал какую-то потрепанную книгу по истории земледелия, взятую с моей скромной полки, его тонкие пальцы едва касались пожелтевших страниц. Чарльз, не в силах усидеть на месте, расхаживал по ковру перед камином нетерпеливой, мощной, звериной походкой, от которой поскрипывали половицы. Тихий, прерывистый разговор, если он и был, оборвался в ту же секунду, как только моя тень упала на порог.

– Надеюсь, я не прервала важное совещание? – спросила я, останавливаясь у массивного стола с глиняным графином воды и простыми стеклянными бокалами.

– Отнюдь нет, – парировал Дартис, бесшумно закрывая книгу и возвращая ее на полку с точным движением. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по складкам моего простого шерстяного платья, по рукам, на которых могли быть заметны следы чернил или пыли. – Мы как раз интересовались, как продвигаются ваши насущные хозяйственные дела. Мельничный вал, кажется, требовал внимания?

Он произнес это с легкой, едва уловимой интонацией, в которой смешались отстраненное любопытство и некоторое искреннее недоумение. Как будто наблюдал за сложной, но бесконечно далекой от него жизнью муравейника, копошащегося у его безупречных сапог.