Слезы сами собой, иссякнув, прекратились. Внутри всё устало и тяжело улеглось, как оседает муть в стоячей воде, вернувшись в привычное, рабочее, безрадостное состояние. Грусть ушла, не оставив и следа, а лишь легкую, почти металлическую горечь на языке и холодную, кристальную ясность в голове. Ладно. Кто-то, где-то, когда-то что-то подписал. Значит, теперь надо методично, как бухгалтер, разобраться: кто, где, что именно и – главное – зачем. А для этого нужны не эмоции, а факты, железная логика и трезвый расчет. Я потянулась к стопке бумаг, к перу, стоявшему в чернильнице. Слезы высохли, оставив лишь легкую стянутость кожи на щеках. Пора было работать.

Документы оказались идеальными. Слишком идеальными, чтобы быть правдой. Чем дольше я вчитывалась в эти странные, самоосвещенные письмена на камне, гибкой коже и шершавой коре, которые чудесным образом складывались в понятные мне слова, тем сильнее сжималась тупая, давящая тяжесть в висках. Ни подчисток, ни помарок, ни двусмысленностей. Четкие, выверенные столетиями формулировки, имена, магические печати, излучавшие едва уловимое, но неоспоримое сияние, от которого в воздухе стояло легкое жужжание. И моё имя. И эти… «родители». Ни одной зацепки, ни одной микроскопической щели, куда можно было бы всунуть лезвие здравого смысла или сомнения.

Когда глаза начали предательски слипаться, а золотые, кровавые и угольные буквы поплыли перед взором, я с глухим раздражением отшвырнула пластину в сторону. Она глухо, с неожиданно тяжелым звуком, стукнула о грубую древесину стола. Бесполезно. Голова была тяжёлой, будто налитой горячим свинцом, а в груди пусто и холодно.

Сон, когда он наконец накатил черной, вязкой волной, был беспокойным и бессвязным. Мне снились обрывки, не связанные нитью: строгое, усталое лицо воспитательницы из детдома, которое вдруг расплывалось и становилось незнакомым, прекрасным лицом с серебряными, бездонными глазами из договора; бесконечные линолеумные коридоры офиса, уплывающие в серый, плотный туман; навязчивый стук голых веток по стеклу, неотличимый от скребущихся о раму тонких, костлявых когтей. Муть, от которой просыпаешься разбитой, ещё более уставшей, чем легла.

Я открыла глаза. Серый, водянистый утренний свет едва пробивался сквозь мутноватую слюду оконного переплета. Голова гудела и пульсировала в висках, словно после плохой, дешевой выпивки, а на душе скреблись ледяными когтями кошки. То самое знакомое, мерзкое чувство, когда просыпаешься и первым делом, еще даже не пошевелившись, вспоминаешь всё самое худшее, что есть в жизни. А сегодня к обычному, привычному набору в виде долгов, тревожных сводок и вечной угрозы орков прибавились три магических аристократа, претендующих на мою руку и, по сути, на всё мое существование, на основании этих безупречных, чудовищных фальшивок.

С трудом оторвав тяжелую, ватную голову от жесткой, набитой сеном подушки, я села на кровати. Во рту был противный, горько-медный привкус, а тело, кажется, за всю ночь не отдохнуло ни секунды, будто я таскала камни. Я потянулась к глиняному кувшину с ночной водой, сделала несколько тепловатых, безвкусных глотков, но это мало помогло. Настроение было отвратительным, чёрным и липким, как свежий дёготь, обволакивающим изнутри.

Где-то внизу, в глубине замка, уже начинала шевелиться приглушенная жизнь: отдаленный лязг засова, скрип двери, сдержанные шаги. А мне нужно было заставить себя встать, умыться, натянуть на лицо маску спокойной и уверенной хозяйки и снова, на свежую голову, встречаться со своими «гостями». От одной этой мысли голова заболела ещё сильнее, сдавив виски обручем.

Мыться при помощи служанки в большом железном чане, в небольшой ванной комнате рядом – это та часть здешней жизни, к которой я так и не смогла привыкнуть до конца. Особенно сегодня, когда хотелось лишь закутаться в одеяло и не видеть никого. Вода была горячей, пар разгонял тяжесть в голове, но не мог смыть внутреннее, засевшее глубоко в костях напряжение. Лита, моя тихая служанка, молча и аккуратно помогала, видя мой угрюмый, отрешенный вид и избегая встретиться взглядом. Я чувствовала себя не хозяйкой, а безвольной куклой, которую наряжают и готовят к очередному нелепому и опасному представлению.

Я выбрала самое простое и прочное из относительно приличных домашних платьев – темно-зеленое, плотное шерстяное, без кружев, вышивки и прочих лишних украшений. Оно не требовало тугого корсета, сидело свободно и позволяло дышать полной грудью. Сегодня нужно было хоть какое-то, даже иллюзорное, ощущение брони, хоть тень физического контроля и удобства.

Спускаясь по скрипучей, знакомой до последней ступеньки лестнице, я уже издалека слышала приглушенные, но оттого не менее отчетливые голоса, доносившиеся из-за двери столовой. Они уже были там. Все трое. Их присутствие ощущалось даже сквозь толщу двери.

Я остановилась в дверном проеме на какой-то миг, ловя их на мгновенной, непринужденной сцене, пока они меня не заметили. Они сидели за длинным столом, накрытым к завтраку более чем скромно: грубый хлеб, тонко нарезанная домашняя ветчина и так же покромсанный сыр, простая овсяная каша в глиняной миске. Мои «женихи» выглядели так, будто сошли со страниц дорогого иллюстрированного романа, попав в грязную черно-белую гравюру. Их одежда – даже в этом, казалось бы, скромном утреннем варианте – была безупречного, бесшовного кроя. Она была сшита из тканей, которые, казалось, сами излучали мягкий свет: матовый шелк, тончайшая шерсть, бархат, поглощающий тени. Они резко, болезненно для глаза контрастировали с потертым, исчерченным ножами деревом стола, побелевшими от времени и сырости штукатурными стенами и тусклым оловом посуды.

Ричард сидел с прямой, почти церемониальной осанкой, его спина не касалась спинки простого стула. Он не прикасался к еде, лишь медленно, с едва слышным скрежетом, помешивал серебряной ложкой в полупустой фаянсовой чашке, будто размышляя о процессе как о сложном ритуале. Его взгляд, устремленный в окно, был рассеянным и тяжелым.

Дартис отломил крошечный, идеально ровный кусочек хлеба кончиками белых, изящных пальцев и изучал его с видом ученого-естествоиспытателя, разглядывающего под лупой неизвестный биологический образец. Его движения были экономными, выверенными до миллиметра и лишенными всякой суеты.

Чарльз был единственным, кто завтракал с неподдельным, почти животным аппетитом, накладывая себе щедрую, дымящуюся порцию каши и смачно откусывая от ломтя хлеба с ветчиной. Он выглядел наиболее «домашним» из них, если не считать той дикой, первозданной энергии, которая исходила от него волнами и которую он, казалось, с большим трудом сдерживал, сидя за столом, – будто хищник, притворяющийся ручным.

Я сделала шаг вперед, и скрип половицы под ногой прозвучал как выстрел. Все трое мгновенно, будто по натянутой нити, подняли на меня глаза. Наступила та тягостная, звенящая тишина, которая всегда кажется громче любого разговора и в которой слышно биение собственного сердца.

– Доброе утро, милорды, – сказала я, ровным шагом подходя к своему месту во главе стола. Голос звучал нарочито нейтрально, даже устало-вежливо, без интонаций. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули в наших… апартаментах.

– Достаточно для моих нужд, благодарю, – первым, без колебаний, ответил Дартис, кивнув с ледяной вежливостью, в которой не было ни капли тепла.

– Комнаты ваши, несомненно… колоритны и наполнены подлинным духом места, – произнес Ричард, медленно отводя взгляд от окна, и в его ровном, бархатном тоне было невозможно уловить, тонкий ли это комплимент или утонченное, изысканное оскорбление.

Чарльз лишь хмыкнул, глотая очередную ложку каши, и коротко, по-деловому, кивнул, не отрываясь от тарелки.

Я налила себе чаю из простого фаянсового заварника – крепкого, почти черного, как деготь. Его горьковатый, обжигающий вкус немного прояснил затуманенное сознание, вернув ощущение реальности. За столом повисло густое, неловкое молчание, которое, однако, было до краев пропитано невысказанными словами, претензиями и ожиданиями. Каждый из них смотрел на меня – один рассеянно-оценивающе, второй – с холодной уверенностью, третий – с прямым, почти инстинктивным интересом, и в этом тройном взгляде читалось одно: напряженное ожидание. Ожидание какого-то моего решения, шага, слова, признания или хотя бы намека.