Третий был холоден и безупречен, как первый лунный свет на нетронутом снегу. Вампир. Его бледное, идеально высеченное, словно из мрамора, лицо и пронзительный, пронизывающий до мурашек взгляд цвета темной воды заставляли кровь стынуть в жилах. Под этим взглядом я ощутила себя не человеком, а… сосудом. Скоплением теплой жидкости под тонкой кожей. Это было нечеловеческое, бездушное созерцание, от которого по спине побежал ледяной пот. Он был одет с той темной, изысканной простотой, которая говорила не о деньгах, а о столетиях отточенного вкуса и невообразимого, накопленного за века богатства. Эта вечная, нетленная роскошь, спокойная в своей уверенности, вызывала не зависть, а глухое отчаяние. Какая наша бочка солений, наш запас дров могли сравниться с вечностью?

И все трое, словно по невидимой команде, разом оборвали спор и обернулись ко мне. Это одновременное движение, исполненное такой сверхъестественной слаженности, заставило мое сердце болезненно екнуть и замерзнуть. Холл наполнился гулким, диссонирующим эхом их перебивающих друг друга голосов, смешавшихся в странную какофонию. Но я уже почти не слышала слов. Я стояла, застывшая на пороге, чувствуя, как моя усталость, моя злость, вся моя привычная, горькая реальность Приграничья растворяется, сметается этим вихрем чуждого, подавляющего величия. Во мне оставалась лишь острая, как игла, настороженность и леденящий вопрос: что могут хотеть такие, как они, в этом забытом богом и императором месте? И что они заберут взамен?

– Миледи, наконец-то! Я здесь, чтобы напомнить о договоре наших предков, скрепленном на крови и золоте, – звучно, с легким металлическим отзвуком заявил дракон, положил руку в перчатке из самой тонкой кожи на богато украшенную золотыми накладками портупею, где висела рукоять из полированной кости.

– Не слушай его! Наш союз был скреплен клятвой под полной луной и воем стаи, – перебил его, шагнув вперед, оборотень, и его голос звучал низко и глухо, будто зарождающееся рычание, от которого по коже побежали мурашки.

– Вы оба ошибаетесь, – холодно, бесстрастно и четко, словно резаный лед, прозвучал голос вампира, перекрыв их. Он сделал безупречный, легкий, почти невесомый поклон, в котором сквозила многовековая привычка к дворцовому этикету. – Права на вашу руку и, что важнее, на ваше наследие, принадлежат мне по древнему кровному договору, хранящемуся в архивах моего рода. Вы, миледи, – моя обещанная невеста.

Слово «невеста» прозвучало не как предложение, а как приговор. Как констатация факта о неодушевлённом предмете. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Я застыла на месте, чувствуя, как холод каменных плит просачивается сквозь тонкую подошву башмаков, поднимается по ногам, цепенеющим от нелепости и ужаса. К горлу подкатывал ком – то ли судорожный, истерический смех над всей этой абсурдностью, то ли спазм настоящей паники. После всех изматывающих забот об урожае, орках и неотвязных, позвякивающих в ушах долгах, эта театральная, напыщенная сцена с тремя сказочно богатыми и могущественными претендентами казалась дурным, кошмарным сном, порождённым усталостью и голодом. Я машинально сжала пальцы, ощутив шершавую, потрескавшуюся кожу на суставах – руки, которые считали мешки и держали чертежи укреплений. Этим рукам предлагали быть «невестой»?

Мои бесплодные, пограничные земли, мой полуразрушенный замок были всем, что у меня было, и внезапно они – или я сама – оказались вожделенным призом для этих существ из другого, сытого и благополучного мира. От этой мысли кружилась голова. Это была не удача, а новая, более изощрённая форма проклятия. В голове, пустой от усталости и выжженной отчаянием, пронеслось лишь одно, навязчивое и леденящее душу: зачем? Что на самом деле, под слоем этих пышных, пахнущих стариной и властью слов о договорах и невестах, им нужно в этом богами забытом, проклятом Приграничье, которое я так отчаянно пыталась удержать? И страх перед ответом был сильнее страха перед любым из них в отдельности.

Я, Ирина Викторовна Агартова, тридцативосьмилетняя «старая дева» и бывший мелкий клерк из мира, где самое страшное – это отчет перед кварталом и начальник-самодур, стояла в холле своего замка и смотрела на троих фантастических существ, заявивших с непоколебимой уверенностью, что я – их невеста.

Внутри все просто оцепенело, будто промерзло насквозь вместе с ноябрьским ветром, выволакивающим последние остатки тепла из души. Где-то на задворках сознания, уже привыкшего за это время к реальности орков и нежити, жалко зашевелился призрак моей прошлой жизни: унылый офис с пыльными мониторами, одинокая квартирка с видом на серые трубы, гложущее ощущение, что настоящая жизнь проходит где-то далеко-далеко мимо. Там я была невидимкой, серой мышкой, чье существование было так же необходимо и незаметно, как работа кондиционера. А здесь, сейчас – дракон, оборотень и вампир. И все трое, со всем своим немыслимым могуществом и славой, – за меня. За провинциальную помещицу с пустыми закромами, с мозолями на руках и вечной тревогой в глазах.

Ирония судьбы была настолько чудовищной и плотной, что мне физически захотелось сесть на ближайшую дубовую скамью и закурить, хотя я бросила эту привычку еще на Земле, в отчаянной, наивной попытке начать все «с чистого листа» в этом новом мире. Горечь подкатывала к горлу едкой волной. В том мире меня не замечали, здесь – за меня спорят мифические создания, чей один отутюженный рукав или резная, отполированная временем пряжка стоит, я чувствовала это каждой уставшей костью, больше, чем все мое нищее имение, вместе с людьми и скотом.

Это была не сказка. Это была какая-то изощренная насмешка вселенной. Мне, выживающей от урожая до урожая, внезапно предлагали стать призом в споре существ, для которых век – это миг, а золото – пыль. И от этого «счастья» не хотелось смеяться или плакать. Хотелось только одного – чтобы они все исчезли, чтобы остаться одной в тишине с привычной, понятной, своей собственной бедой. Страх перед этим внезапным «выбором» был острее и отвратительнее страха перед голодом или набегом. Потому что это был выбор между разными видами порабощения, прикрытый шелком, бархатом и древними клятвами.

Дракон в бархате и жемчугах говорил о договоре предков, скрепленном на веки вечные. Оборотень с горящими янтарными глазами – о клятве, данной под полной, серебряной луной. Вампир, холодный и прекрасный как ледяная скульптура, – о кровном договоре, чьи чернила, казалось, еще не высохли.

Я слушала этот оглушительный абсурд, и первым чистым, ясным чувством, пробившимся сквозь онемение, стала не растерянность, а глубокая, всепоглощающая усталость и острая, как игла, подозрительность. У меня не было ни родни, ни могущественных покровителей, я была здесь совершенно одна, случайная душа в этом теле. Вся моя сомнительная ценность заключалась лишь в этих бедных, вечно разоряемых, продуваемых всеми ветрами землях на самом краю света. И вдруг – такое ослепительное, невероятное внимание со стороны тех, кто даже здесь, в моем холле, явно смотрел на меня и мой быт с высоты своих веков и богатств.

«Ирина, старушка, – саркастично пронеслось в голове. – Ты на Земле максимум что могла привлечь – это скучающего коллегу на корпоративе, да и то после третьего бокала пунша. А здесь…»

Здесь пахло не женихами, не страстью и не судьбой. Здесь пахло большой, очень старой политикой. Или очень изощренной, многовековой аферой. Этот запах был знакомее и отвратительнее любого другого. Он пах, как отчетность с подвохом, как внезапная проверка, как улыбка начальника, сулящая только лишнюю работу. Только масштабы были иными. И ставки – моя свобода, моя земля, само мое жалкое, но родное существование. От этой мысли усталость сменилась леденящей, собранной ясностью. Страх не исчез, но он замер, затаился, превратившись в осторожность хищника, который сам оказался в роли дичи.

Я сложила руки на груди, чувствуя, как грубоватая, потертая на сгибах шерсть моего простого рабочего платья неприятно трется о мозолистые пальцы. Мой голос, когда я наконец открыла рот, прозвучал тише и более хрипло, чем я ожидала, но, кажется, достаточно твердо, без тени подобострастия: