– Простите, милорды, но вы, должно быть, ошиблись адресом. Я – Ирина Агартова, и только. У меня нет ни живых родственников, ни знатного рода, а в приданое я могу предложить лишь внушительные долги, пару сожженных орками деревень, которые еще предстоит отстроить, и стратегические запасы соленых огурцов в подвале. Скажите на милость, кто из ваших мудрых и могущественных предков был настолько… недальновиден, чтобы пообещать вам это?

Но трое мужчин стояли, не двигаясь с места, будто вросли в каменные плиты пола. Мои слова ударились об их невозмутимость и рассыпались, как песок. Их спор, лишь на миг прерванный моими словами, тут же набрал новые, ещё более яростные обороты, словно я вовсе и не говорила. Слова «договор», «судьба», «нерушимая клятва» летали по холлу, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, как непослушные, горячие искры из моего камина, которые вот-вот спалят солому. Они абсолютно не слышали ни меня, ни моих попыток втолковать им вопиющую, очевидную абсурдность происходящего. И от этого осознания – что я для них не человек, не личность с волей, а всего лишь предмет спора, титул, печать на пергаменте – по спине пробежал холодный, липкий пот. В их глазах – драконьих, полыхающих самомнением; звериных, горящих одержимостью; бесстрастно-ледяных, отражающих лишь древний расчёт – горела одна и та же уверенность фанатиков, наконец-то увидевших долгожданную, почти мифическую цель. Меня.

И именно в этот момент у меня окончательно сдали нервы. Не от страха перед их силой, а от бессильной, едкой ярости. У меня и так забот выше крыши, каждая – вопрос выживания: чтобы люди не померли с голоду этой зимой, чтобы орки не вырезали всех под корень весной, чтобы крыша над зерновым складом не протекла до того, как ударят морозы. А тут – этот нелепый, шумный цирк с принцессами на горошине, разыгранный не в том месте и не с теми актерами.

«Ладно, Ирина Викторовна, – мысленно, с тяжелым внутренним вздохом, сказала я себе. – Раз уж не выгоняешь силой – приходится соблюсти жалкие формальности гостеприимства. Хоть бы не сожгли, не разорвали и не разнесли замок до основания от обиды, что их «невеста» в заплатанном платье».

Мысль о возможном разрушении была не абстрактным страхом, а холодной, практической оценкой рисков, как при учете убытков от града. Мой замок, мои стены – моя единственная скорлупа. И теперь в нее втиснулись три бури в облике людей.

Я резко, почти по-канцелярски, подняла руку, жестом, каким когда-то останавливала болтливых коллег на летучках, требуя тишины для оглашения очередного бессмысленного циркуляра. Абсурд, – ехидно прошептал внутренний голос, – тогда – ради бумажек, сейчас – ради дракона. К моему собственному удивлению, они на секунду смолкли, уставившись на меня с выражением, в котором смешались нетерпение и легкое, почти оскорбительное недоумение, будто дрессированная птичка внезапно заговорила человеческим языком.

– Милорды, – сказала я, и голос мой прозвучал ровно, устало, но с той твердой интонацией, что не оставляет места для возражений. – Спор при луне и звездах, на пороге, в сквозняке – недостойное дело благородных господ. Вы, очевидно, проделали долгий и нелегкий путь. Сегодня уже поздно, темно и бушует непогода. Истина, коли она здесь есть, никуда от нас не убежит. Прошу вас – отдохните с дороги. Обсудим все завтра, при свете дня.

Это была не просьба, а дипломатический приказ. Отсрочка. Перемирие. Мой единственный тактический ход.

Я обернулась и дала тихие, четкие распоряжения замершей у стены, перепуганной экономке Эльзе: приготовить три комнаты на втором этаже, в холодном восточном крыле. Те самые, что попроще, с голыми каменными стенами и дубовыми полами, но чистые, выметенные, и – самое главное – с исправно топящимися печками. Пусть знают, пусть почувствуют на собственной шкуре, что мы здесь не в золоте и бархате купаемся. Что реальность Приграничья – это прежде всего холод, который нужно отогнать, и скромный быт, не терпящий театральных поз.

Я наблюдала, как они, все еще искоса поглядывая друг на друга с немым вызовом, проследовали за сгорбленной служанкой вверх по широкой, поскрипывающей дубовой лестнице. Дракон чуть сморщил свой идеальный нос, окидывая снисходительным, оценивающим взглядом скромную, почти убогую обстановку: потертые ковры, простые факелы в железных держателях, шершавую каменную кладку стен. Оборотень шагал уверенно и легко, его плечи были слегка напряжены, а глаза, казалось, выискивали в полумраке скрытые угрозы или тайные ходы. Вампир скользил бесшумно, как тень, его взгляд, холодный и методичный, казалось, сканировал и фотографировал каждую трещинку на штукатурке, каждое пятно сырости в углу.

Когда последние звуки их шагов – тяжелых, легких и беззвучных – окончательно затихли в темном коридоре второго этажа, я медленно, ощущая тяжесть в каждой кости, поднялась к себе. Моя спальня была здесь же, в противоположном конце той же длинной, холодной галереи. Не самый мудрый шаг с точки зрения безопасности, размещая потенциальную угрозу так близко, но другого свободного места, хотя бы отдаленно достойного хозяйки замка, попросту не нашлось – остальные комнаты были забиты запасами, инструментом или вообще не отапливались.

Я закрыла дубовую дверь на тяжелый железный засов, который сама же велела выковать и укрепить прошлой суровой зимой, и прислонилась лбом к холодному, неровному дереву, ощущая его шероховатость кожей. Тишина комнаты, нарушаемая лишь яростным завыванием ветра в печной трубе и скрежетом ветки о ставень, была вдруг оглушительной, давящей.

«Ну вот, Ирина Викторовна, – думала я, устало глядя на низкий потолок с потемневшими от времени и копоти балками. – Раньше проблемы были хоть и смертельные, но простые, понятные: голод, холод, орки. А теперь в придачу к ним добавились сказочные, магические женихи. С драконьей чешуей, волчьими повадками и вампирской вечностью».

Я села на край своей жесткой, узкой кровати, обитой простым полотном, чувствуя, как под ложечкой застывает леденящая, тошнотворная дурнота от всей этой нелепости. Они были уверены. Абсолютно и бесповоротно. В их глазах – пламенных, диких, ледяных – не было лукавства или игры, только непоколебимая, пылкая убежденность. Значит, где-то, в каких-то древних свитках или в памяти веков, существовала какая-то бумага, легенда или смутное пророчество, которое намертво связало мою судьбу – судьбу никому не нужной земной «старой девы» в чужом теле – с этими тремя.

И самый главный, самый пугающий и не дававший покоя вопрос висел в спертом воздухе комнаты, смешиваясь с запахом дыма и старого дерева: почему именно сейчас? Почему они все трое явились в одну ночь, словно по какому-то незримому сигналу, после лет, проведенных мной в забвении? Что они на самом деле, в глубине души, хотят от этих негостеприимных, проблемных земель? Или… или от меня лично, от Ирины Агартовой, в которой не было ничего особенного, кроме упрямства и умения сводить концы с концами?

Ответов не было. Не было даже догадок. Была только долгая, тревожная ночь, вой вьюги за толстым стеклом, давящая тишина замка и трое могущественных, непостижимых незнакомцев, спящих (или притворяющихся спящими) в двадцати шагах от моей двери, за тонкой перегородкой из камня и дерева. Судьба, видимо, решила, что моя жизнь в этом проклятом Приграничье была недостаточно насыщенной и интересной. Взяла и добавила красок. Таких вот, неестественно ярких, пугающих и совершенно неуместных.

Ужин превратился в натянутую и невыносимо странную формальность. Я приказала сервировать стол в старой, пронизанной сквозняками трапезной – это было лучшее, что у нас было: длинный дубовый стол, исчерченный поколениями ножей, фаянсовая посуда с надтреснутыми краями и потускневшей позолотой, простые оловянные кубки. Еда была из наших скудных запасов – густое тушеное мясо с корнеплодами, грубый, темный хлеб из ржаной муки, твердый сыр с острой плесенью и терпкое, кислое вино из местного винограда, которое больше походило на уксус. Мои «гости» сидели за столом, и атмосфера висела между ними густая, тяжелая и заряженная, словно ядовитый туман над осенним болотом.