– Вам, разумеется, будут предоставлены все необходимые условия: комнаты, питание и относительная свобода в пределах замка и прилегающего парка, – парировала я, поднимаясь с кресла, чувствуя, как дело сделано. Я выиграла крошечную, но важную неделю передышки. – Вы можете изучать мою скромную библиотеку, гулять в парке, если не боитесь слякоти и ветра. А я, с вашего позволения, вернусь к своим неотложным делам. Управление имением, как вы могли заметить, не терпит праздности.

Я не стала ждать их ответа или возражений, просто слегка, по-деловому кивнула и вышла из гостиной, оставив их в кольце света от камина и в облаке неразрешенных вопросов. За спиной я буквально физически чувствовала их тяжелые, пристальные, оценивающие взгляды, впивающиеся мне в спину до самого коридора. Неделя. Всего семь коротких дней, чтобы попытаться понять, что этим могущественным существам на самом деле нужно в этом богом забытом углу. И найти способ – либо обратить эту безумную ситуацию себе на пользу, либо дать всем троим вежливый, но абсолютно недвусмысленный и окончательный отказ

Следующие несколько часов я провела, запершись в полутемном книгохранилище. Это была не парадная библиотека с романами для господ, а склад старых, никому не нужных судебных фолиантов, пожелтевших налоговых сводов и путаных земельных описей, доставшихся мне в наследство от предыдущих владельцев. Воздух здесь стоял спертый, густой, пахнущий вековой пылью, кислым пергаментом, клеем из рыбьих пузырей.

Я рылась в этом бумажном хаосе с холодной, сфокусированной методичностью, за которой бушевала глухая ярость. Пальцы быстро покрылись тонким серым налетом, а под ногти забилась труха рассыпающихся переплетов. Мне отчаянно нужна была хотя бы одна юридическая лазейка. Любая щель. Формальная ошибка в формулировке договора, спорный пункт местного наследственного права, забытая региональная особенность, которая могла бы если не аннулировать, то хотя бы отсрочить эти проклятые обязательства.

При тусклом свете сальной свечи я перечитывала потрепанные законы о брачных контрактах, заключенных опекунами и третьими лицами. Изучала скудные, покрытые паутиной прецеденты по оспариванию клятв, данных «странствующими сущностями» или «сущностями из-за Грани» (оказалось, таких случаев за три столетия было ничтожно мало, и все они позорно провалились, а истцы исчезли). Скрипучим пером я выписывала на клочок бумаги пункты, проверяя, имеет ли вообще силу договор, где одна из сторон – несовершеннолетняя сирота, даже если подписан он был загодя, до ее физического появления на свет в этом мире. Увы, имел, и сила его была железной. Особенно если он был скреплен не просто чернилами, а магией высшего порядка и, как гласили примечания, «кровью давшего, смешанной с кровью призыва».

К вечеру, когда скупой серый свет из узкого окна окончательно потускнел, уступив место свечному кругу, а глаза ныли и резало от напряжения и мелкого почерка, я откинулась на спинку жесткого, неуютного стула. Результат был однозначен и беспощаден, как сухой удар топора палача.

Вот сухие, безрадостные выдержки, которые я, стирая пыль со страниц, обнаружила в пыльных, пахнущих плесенью фолиантах книгохранилища. Они сложились в четкую, неумолимую картину, выстроившись в ряд, как солдаты вражеской армии.

Из «Свода наследственного и брачного права Империи, с комментариями», том III, глава «Об опекунских обетах и договорах», страницы, которые кто-то когда-то зачитал до дыр:

«§ 147. Клятва, данная кровным родителем, признанным опекуном или сущностью, несущей прямую кровную и кармическую ответственность за душу дитяти до наступления его законного совершеннолетия (двадцать лет от роду), в отношении будущего брака или иного жизненного обязательства означенного дитяти, имеет силу Непреложного Обета и приравнивается к клятве, данной им самим в здравом уме и твердой памяти.

§ 148. Магическое скрепление такого обета (кровью, истинным именем, печатью рода или стихии) делает его приоритетным и неоспоримым перед любыми последующими соглашениями, заключенными самой стороной обета после совершеннолетия, если только последние не были отдельно утверждены Высшим магическим советом или самими первоначальными дающими обет, кои должны явиться и подтвердить свое согласие лично».

Из пространных комментариев магистра права Алдрина Ключа к упомянутому Своду, написанных убористым, бисерным почерком:

«Непреложная сила §147 заключается в сакральном признании воли предков и высших покровителей, чей авторитет превыше сиюминутных желаний отрока. Оспорить такой обет в мирском суде может лишь железное доказательство того, что давший его изначально не имел ни права, ни мандата на опеку. Однако, если опека была признана и засвидетельствована потусторонними силами или иными, отличными от человеческих, законами (например, законами Элементалей, Древних, Драконьими Клятвами или Вампирскими Пактами), оспаривание в судах Империи практически невозможно и тщетно, ибо судьи смертных не компетентны судить иноприродное право, а обращение в соответствующие иноприродные судилища… сопряжено с несоразмерным риском для заявителя».

Из «Уложения о чести и разрешении споров между благородными домами», переплетенного в потертую свиную кожу:

«§ 22. В случае возникновения конкурирующих прав на один и тот же объект (титул, землю, обязательство брака), основанных на равнозначных с юридической и магической точки зрения договорах, приоритет определяется в следующем порядке:

а) Датой заключения договора (более ранний имеет приоритет).

б) Если даты тождественны или установить их невозможно – правом первопредъявления требования.

в) Если предъявление требований произошло в одно и то же время – спор решается добровольным выбором стороны, на которую направлено обязательство.

г) Если выбор не сделан в разумный срок (определяемый местным обычаем или судом), право выбора переходит к сторонам, предъявившим договоры. Разрешение спора между ними может быть произведено поединком, судебной тяжбой или иным состязанием, о котором они договорятся между собой, без участия и согласия стороны обязательства».

Из нервных, косых маргиналий1 на полях, сделанных чьей-то дрожащей, возможно, отчаявшейся рукой, чернилами, которые со временем стали ржаво-коричневыми:

«Что есть «разумный срок» для девицы? Месяц? Сезон? Год? Обычай селения орков Ржавый Крюк гласит – три дня и три ночи. Обычай Эльфийских Долин – сто лет и день. В Приграничье же, где срок жизни краток, а зима длинна, «разумным» могут счесть и одну неделю, особенно если женихи нетерпеливы, хорошо вооружены и уже переглядываются, как голодные псы у миски».

Закрыв последний фолиант с глухим стуком, от которого поднялось маленькое облачко пыли, я с предельной ясностью поняла всю глубину и совершенство расставленной ловушки. По пункту «а» даты установить невозможно (договоры были «вневременными», «заключенными в моменте вне потока»). По пункту «б» – женихи явились вместе. Пункт «в» оставлял мне призрачную, зыбкую иллюзию выбора. Но пункт «г» висел над моей головой дамокловым мечом: если я буду тянуть сверх «разумного», они получат законное право решать мою судьбу между собой. Поединок между драконьим принцем, вампирским герцогом и оборотнем-графом в стенах моего же замка? Это означало бы его гарантированное превращение в груду дымящихся развалин и, что страшнее, гибель многих моих людей, просто попавших под горячую руку.

Закон, и магический, и светский, был на их стороне. Безупречно и неумолимо. В моем кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением фитиля в сале. Оставалось только одно – использовать эту выпрошенную неделю не для пустых, бессильных раздумий, а для того, чтобы найти не юридическую, а практическую слабость в этой железной логике. Слабость в них самих. Или… научиться этой логикой хотя бы отчасти управлять, превратив их соперничество из угрозы в инструмент. Мысль была дерзкой и отчаянной, но другой у меня не было.