В море у берегов Сицилии, среди Эоловых островов, рядом с Липарой лежит остров Вулкана. Его крутые скалы днём и ночью объяты дымом, пещеры в его глубине изъедены пламенем горнов, что раздувают циклопы, там гулко отдаются удары тяжёлых молотов, в очагах гудит пламя, и в нём, докрасна раскалённая, плавится халибская сталь, и наружу из пещер несётся несмолкаемый грохот. Вулканией зовется тот остров, и сюда, в свою кузню, сошёл с небес огнемощный бог.
Там в громадном гроте, обнажив торсы, раздували мехи и ковали железо циклопы: Стероп, Бронт и Пиракмон. В их могучих руках обретали блеск и форму молнии для Отца богов. Для каждой они сплавляли три тучи, три ливня, три части огня и три дуновения Австра. К каждой добавляли блеск, гул, смятение, страх и ярость пожара. Здесь же кипела работа над крылатыми ободьями для колесницы Марса, чей грохот поднимает в бой армии и города. Рядом ковали и полировали для Паллады её наводящую ужас Эгиду, чтобы чешуйчатый доспех блестел золотом, чтобы с груди грозно глядели переплетённые змеи и, наводя ужас, мёртвыми очами глядела с груди богини голова Горгоны. Но циклопы не успели закончить трудов, ибо так сказал им Вулкан:
– Оставьте всё, что успели начать, и слушайте! Теперь, не откладывая, надлежит нам сковать доспех для храбрейшего из мужей! Всё искусство наших рук, вся наша сила и ловкость понадобятся нам нынче, и нельзя нам терять ни минуты!
Тут же, разделив по жребию работы, Стероп, Бронт и Пиракмон принялись за дело. Ручьями потекли медь и расплавленное золото, полилась халибская сталь – семь огромных кругов скрепляли циклопы в единый гигантский щит для отражения смертоносных копий латинян. Один раздувал мехи, нагнетая воздух, другой окунал в воду шипящую медь. Пещера гудела от ударов молотов, циклопы вертели зажатое в клещах раскалённое железо и мерно друг за другом поднимали и опускали мощные руки.
Так трудился лемносский бог на островах Эолии, когда царь Эвандр был разбужен в своих скромных покоях первыми лучами солнца и пением гнездившихся под крышей птиц. Старец встал с ложа, облачился в белую тунику, обвил голени ремнями тирренских сандалий, повесил через плечо перевязь с тегейским мечом и взял шкуру пантеры, что прикрывала ему левую руку. Тут же подбежали к нему два стороживших покои пса и, ни на шаг не отходя от хозяина, последовали за ним. Не забыв вчерашних речей и своих обещаний, седовласый царь поспешил к покоям гостя. Эней, также проснувшийся на заре, вышел царю навстречу. С ним был верный Ахат, а с Эвандром – его юный сын. Встретившись, они пожали друг другу руки и сели в среднем покое дворца, чтобы никто не помешал им вести беседу. Эвандр сказал:
– О доблестный вождь тевкров! Покуда ты жив, не соглашусь я с тем, что Илион погиб, что дело троянцев проиграно. Однако поверь мне, силы наши не равны нашей славе, и от нас одних мало проку в столь грозной войне, что предстоит тебе. С одной стороны мы отрезаны рекой, с другой нас теснят рутулы. И всё же сам случай даёт нам в союзники многолюдный народ и большое войско. Вот какой путь к спасению я укажу тебе, ведь самой судьбой приведён ты к нам! Здесь, на старинных утёсах по соседству обосновался народ, славный воинской отвагой. Прибыл он из пределов Лидии и здесь, среди этрусских скал основал город Агиллу. Однако надменный Мезентий силой оружия подчинил этот гордый народ своей власти и многие годы жестоко угнетал его. Как рассказать о его жестокостях и неслыханных казнях? О если бы боги обрушили их на его голову! Он заживо привязывал своих жертв к трупам так, чтобы сплетались руки и прижимались уста к устам – эта страшная пытка убивала медленно каждого, кто лежал в смертельных объятиях среди тления, смрада и гноя. Не в силах более терпеть такие несказанные злодейства, город восстал на царя-поработителя. Народ с оружием в руках окружил его дворец, стал метать в него факелы и искать царя и его друзей, чтобы предать их смерти. Но Мезентию в суматохе удалось улизнуть и скрыться у рутулов. Турн же охотно принял преступного гостя и взял его под свою защиту.
Теперь же, – продолжал Эвандр, – вся Этрурия пылает справедливой местью и требует выдать тирана, грозя войной. Я же, Эней, поставлю тебя во главе этих кипящих гневом полчищ. Суда их стоят строем, готовые к битвам, и рвутся поднять знамёна. Лишь дряхлый старик жрец до сих пор сдерживал их, предрекая, что не дано им победить могучее племя рутулов и справедливой местью наказать Мезентия, если только не встанет во главе их войска иноземный вождь. Не раз их вождь Тархон отправлял ко мне послов, упрашивая принять и венец, и царский жезл, только чтобы я пришёл к ним в лагерь и принял власть над тирренами. Но леденящая кости старость, мой долгий век не дают мне принять ни венца, ни жезла. Ратные подвиги не под силу старцу! Я мог бы отправить юного Палланта, но кровь матери-сабинянки прочнее связывает его с этой землёй, чем с далёкой Аркадией.
Но ты, – сказал далее царь, – ты призван в эти земли богами, и не помеха тебе ни твои года, ни происхождение. Ступай же к ним, могучий вождь тевкров и италийцев! Вместе с тобой отправляю я свою надежду и утешение моей старости – сына Палланта. Будь наставником ему в нелёгком Марсовом труде. Пусть будет он свидетелем твоих подвигов и пусть привыкает с юных лет восхищаться тобой. Также двести отборных мужей, крепких аркадских всадников, посылаю я от себя, и столько же даст тебе твой новый юный союзник.
Так говорил царь, но Эней и Ахат сидели, потупив взоры, и мрачные думы терзали их печальные сердца. В этот миг сама Киферея ниспослала им знак. Ясное небо над их головами затянуло тёмными тучами, Эфир содрогнулся, высоко над землёй с громом сверкнуло пламя, и небесные просторы огласились рёвом тирренской трубы. Снова и снова ревел над ними оглушительный грохот. Они подняли взоры. Посреди неба, в просвете между тучами в алом блеске раз за разом сшибались мечи и копья.
Все в страхе замерли, и только Эней, заслышав грохот, тотчас понял, что это знак самой его бессмертной матери.
– Не гадайте, друзья, – воскликнул он, – что сулит нам это знамение! То с высокого Олимпа взывает ко мне мать! Ибо для грядущих сражений будет мне дарован доспех, выкованный самим Вулканом, и помощь богов пребудет с нами! Горе несчастным лаврентцам! О, как поплатится Турн! О, сколько примешь ты, Тибр, в своих волнах панцирей, шлемов, щитов и тел! Пусть же рвут договоры, надменные! Пусть громче трубят трубы!
Так сказал Эней и, поднявшись со скамьи, первым делом пробудил огонь на алтаре Геркулеса и почтил лара и всех малых пенатов. Эвандр и троянские юноши вместе с ним принесли в жертву богам отборных овец, а после Эней возвратился к кораблям. Он выбрал самых отважных мужей, чтобы готовиться к сражениям. Остальные же отправились по реке вниз, чтобы скорее принести Асканию весть об отце. Аркадцы дали отъезжающим в Этрурию троянцам коней, лучший же скакун достался Энею, и вместо попоны на том скакуне лежала львиная шкура, и когти на ней сверкали позолотой.
По городу пронеслась молва об отъезжающих к тирренскому царю всадниках, и матери стали возносить мольбы небесам. Ведь когда приближается пугающий лик Марса, страхи всегда бегут впереди опасностей.
Эвандр долго держал в объятиях уходящего на войну сына, не мог оторваться и так говорил ему со слезами:
– О, если бы Юпитер вернул мне минувшие годы и вновь сделал таким, каким я когда-то под Пренестой один сразил передний строй врага и потом сжёг щиты побеждённых! Эта рука отправила в Тартар царя Эрула, хоть Ферония, его божественная мать, дала ему при рождении три жизни. Трижды он восставал из мёртвых, и трижды я срывал с него доспех, но всё же я исторг из него все три души! Если б рука моя была так же крепка, не пришлось бы мне отрываться от твоих объятий! Тогда и Мезентий не посмел бы так близко от моих владений, навлекая позор на мою голову, беспощадным железом истреблять стольких людей.
Теперь же к вам, о боги, – сказал царь, – и к тебе, повелитель богов Юпитер, к вам взываю я! Сжальтесь же над властителем аркадцев и внемлите отцовской просьбе! Если будет ваша воля на то, чтобы возвратить мне сына, если рок судил сохранить мне моего Палланта, продлите мои дни, чтобы я мог снова увидеть его! Тогда я буду терпеливо нести бремя жизни. Но если Фортуна готовит мне страшный удар, то молю вас, дайте скорее оборваться жестокой жизни! Да не ранит стариковского слуха жестокая весть о том, в ком одном моя поздняя радость!
