Так говорил Эней, и Дидона молча смотрела на него пылающим взором. Не сдержав гнева, царица вскричала:
– Неправда, что ты сын богини! И род твой не от благородного Дардана! Тебя, вероломного, породили кручи Кавказа, в Гирканских чащах ты был вскормлен свирепой тигрицей! Теперь я должна смолчать, ожидая другой, ещё большей обиды! Разве мои слёзы вырвали из него стон жалости? Разве, тронутый моей любовью, он дал волю слезам? Или хотя бы потупил взор? Есть ли на свете жестокость страшнее? Ужели царица Юнона и сын Сатурна станут с небес равнодушно взирать на такое коварство? Нет веры никому в целом свете! И я, безумная, сама подобрала его, занесённого бурей к моим берегам, вернула ему флот, спасла друзей его от неминуемой смерти, да к тому же разделила с ним моё царство! Разве могу я совладать с гневом? Так, значит, не сам ты бежишь, а Ликийский оракул гонит тебя, а ещё сам Феб и к тому же посланный самим Юпитером вестник богов! Видно, в заботах о нас не ведают покоя всевышние!
Что ж, – продолжала царица, – я не держу тебя и согласна со всем, что ты сказал! Беги, поскорее уплывай, ищи своё царство в Италии. Пусть средь диких скал, повторяя имя Дидоны, ты найдёшь свой конец, если только живы ещё в небесах благочестивые боги! Месть моя будет преследовать тебя повсюду, а если душа моя расстанется с телом, пусть моя тень будет молить манов загробного царства покарать вероломство Энея!
И, обессилев, царица бросилась прочь от Энея, хотя он хотел ещё о многом сказать ей. Поникшее тело её подхватили служанки и уложили на мягкое ложе.
Эней хотел идти за ней, чтобы успокоить её боль и утешить тревогу, он сам стонал от любви, и душа его колебалась, но, благочестивый и покорный воле богов, царь остался, чтобы готовить отплытие. Тевкры уже сдвинули в воду высокие корабли, и просмолённые кили закачались на волнах. Другие несли из леса дубовые брёвна, не успев очистить их от коры, и свежие вёсла с неоструганными ветвями. Всем не терпелось поскорее отплыть. Со всех сторон, со всех улиц стекались к морю тевкры. Они были подобны муравьям, когда те, готовясь к суровой зиме, усердно собирают в свои жилища припасы. По узкой тропинке среди высоких трав несут они свою добычу. Одни катят крупные зёрна, другие подгоняют отстающих, третьи собирают отряды, и кипит вокруг муравейника работа.
Дидона смотрела на тевкров с высоты своей твердыни и слышала, как гудит на берегу их весёлый гомон. Что пришлось ей вынести, как она стонала! И к чему только не принуждает людей жестокая любовь! Смирив в душе гордость, она вновь решилась в слезах подступиться к Энею с мольбами – в предчувствии гибели она была готова пойти на всё, лишь бы упросить его остаться.
– Анна, – сказала она сестре, – видишь, отовсюду стекаются на берег тевкры, призывают себе в паруса лёгкие ветры и каждую корму украшают венками. О, если б заранее я знала о таком горе, я бы легче снесла его! Одна у несчастной к тебе просьба, Анна. Вероломный гость всегда почитал тебя и тебе поверял свои тайные мысли, ты знаешь, как подступиться к нему и как лучше заговорить с ним. Иди же и проси надменного врага склонить слух к моим мольбам. Ведь я не давала вместе с данайцами в Авлиде клятвы истребить весь троянский народ, я не слала к Пергаму корабли и не тревожила прах его отца Анхиза – отчего же он так жесток ко мне? Зачем так спешит он? Пусть даст своей возлюбленной последний подарок, пусть повременит, дождётся попутных ветров. Я не прошу, чтобы он остался верен нашему союзу, чтобы навсегда остался в Ливийском царстве, я прошу только жалкой отсрочки. Малый срок, за который утихнет безумие страсти, и я притерплюсь к страданию, которое уготовила судьба мне, побеждённой. Сжалься, сестра, окажи мне последнюю милость, и до смертного часа я буду благодарна тебе.
Так она молила Анну, и та вновь и вновь несла к Энею её слёзные моления, но просьбы не поколебали скорбящего сердца, ибо боги и судьба велели ему быть твёрдым. Так на столетний узловатый дуб порой налетают альпийские ветры, мча с разных сторон. Они хотят повалить его, и скрипит его ствол, и, хотя нет-нет да сорвётся с колеблемых ветвей случайный лист, дуб стоит нерушимо: корни его уходят глубоко в недра горы, настолько же, насколько высоко к небесам возносится его крона. Так и к Энею со всех сторон подступали с речами то одни, то другие, и слёзы катились по его щекам, но дух его оставался непреклонен.
Тогда в неизбывном горе и в страхе перед неминуемым роком царица стала призывать смерть. Все знамения звали её исполнить страшный замысел и скорее покинуть белый свет. Возлагая в храме дары на алтарь богов, увидела она, как священная влага потемнела и вино обратилось в кровь. Даже сестре не рассказала Дидона об этом зловещем видении. В её дворце был храм из мрамора, посвящённый покойному супругу Сихею, она всегда чтила его с особенным усердием, украшала его праздничной зелёной листвой и белоснежными шерстяными тканями. Один раз ночью, когда вся земля была окутана тьмой, из этого храма услышала она голос мужа, зовущий её к себе. Часто по ночам на крышу дворца садился филин и оттуда заводил похоронную песню, протяжно плача во мраке. Дидона вспомнила и о пророчествах, суливших ей беду, а в сновидениях ей часто являлся Эней – свирепый тевкр гнался за обезумевшей тирской царицей, а она, брошенная всеми, в отчаянии брела по дороге среди бескрайнего пустынного поля. Так у Еврипида Пенфей видит ряды исступлённых эвменид, видит в небесах два солнца и два семивратных города. Так в театре бежит по сцене обречённый Орест, когда за ним гонится дух матери с клубком змей в руке – он мчит со всех ног, но на пороге дома его уже ждут готовые мстить эринии.
Душа, сломленная болью, не в силах бороться с подступающим безумием. Царица твёрдо решилась расстаться с жизнью, выбрала способ и назначила час своей смерти, но прятала свой замысел от сестры за мнимым спокойствием. С притворной надеждой она сказала ей:
– Анна, порадуйся же вместе со мной, ибо я нашла средство либо вернуть Энея, либо избавиться от пагубной страсти. Там, где солнце погружается в Океан, на краю Эфиопской земли есть место, где на своих могучих плечах держит многозвёздный небосвод неутомимый Атлант. Сказали мне, что там живёт жрица из племени массилийцев. Она охраняла храм Гесперид, она со своих рук кормила дракона, она стережёт плоды на ветвях священных деревьев, текучий мёд она мешает с соком снотворного мака. Своим колдовством она умеет вселять в сердца тяжкие заботы и избавлять от них души. Могущество её таково, что она останавливает течение рек, поворачивает вспять обращение звёзд и по ночам вызывает тени из мрачного Орка. Она заставляет содрогаться землю, и, покорные её воле, сами собой сходят со склонов гор древние ясени.
О сестра, – продолжала царица, – боги свидетели мне, твоей головою клянусь, что не по своей воле прибегаю к чарам и колдовству! Вот о чём я прошу тебя: собери по чертогам дворца оружие Энея, его одежды, его погубившее меня ложе, всё, что он оставил под нашей крышей, и сложи в костёр под открытым небом – так велела сделать массилиянка-жрица, да и мне отрадно будет уничтожить всё, что напоминает о нём.
Анна не могла знать, что странный этот обряд задуман, чтобы скрыть приготовления царицы к своему погребению, не ждала она, что муки её обезумевшей сестры будут сильнее, чем после смерти Сихея. И она исполнила все приказания Дидоны.
Скоро посреди дворца, во дворе, был сложен высокий костёр из дубовых поленьев и смолистой сосны. Погребальная листва и траурные венки украшали его. Сверху на него царица сложила одежду Энея, его меч и его отлитый из воска образ. Вкруг костра стояли алтари, и жрица, распустив волосы, призывала богов. Трижды по сто раз она звала Эреба, Хаос и трехликую Гекату. Она окропила чертоги посвящённой подземным богам водой и воскурила ядовитые травы, что были срезаны медным серпом при полной луне. Она бросила в огонь нарост, прежде матери взятый со лба новорождённого жеребёнка.
Царица стояла рядом, держа в ладонях горстку священной муки. Одна нога её была разута, и завязки на платье распущены. Готовясь к смерти, она призывала в свидетели всевидящие звёзды и молилась справедливым богам – богам, что мстят неверным любовникам и утешают обманутых.
