Рядом с ней, на коленях, сидел Балин, наш главный гном-лекарь. Он не обращал внимания на стоны остальных, всё его внимание было приковано к Урсуле. Он осторожно промывал её раны какой-то пахучей жидкостью, и его борода, обычно торчащая во все стороны, сейчас была аккуратно заправлена, чтобы не мешать.

— Как она? — мой голос прозвучал глухо и хрипло.

— Плохо, командир, — проворчал гном, его голос был похож на скрип несмазанной телеги. — Очень плохо. Раны глубокие, потеряла много крови. И это не всё.

Он осторожно промокнул край одной из ран куском чистой ткани. Ткань тут же почернела, как будто её окунули в кислоту.

— Клинки были отравлены, — констатировал он. — Эльфийская дрянь, не смертельная, но мерзкая. Вызывает медленное гниение тканей, не даёт ранам затягиваться. Если бы это был человек или, не дай предки, гном, он бы уже отдал концы. Но она орк, у них живучесть бешеная, кровь густая, как смола, организм борется.

— Она выживет? — спросил я прямо. Я не нуждался в утешениях и прогнозах, мне нужен был факт.

Балин нахмурился, его густые брови сошлись на переносице.

— Пятьдесят на пятьдесят, командир. Я сделал всё, что мог. Промыл раны, влил в неё все свои лучшие настойки. Теперь всё зависит от неё самой. И от её богов, если они ещё не забыли про свой народ. Ближайшие сутки будут решающими. Если переживёт эту ночь, будет жить. Если нет… — он не закончил, просто пожал плечами. Для него это тоже была работа. Он сделал всё, что мог. Остальное не в его власти.

Я вышел из душного, давящего полумрака цитадели наружу. Ледяной, колючий воздух ударил в лицо, заставил на мгновение зажмуриться. Он был чистым, без примеси запахов, и от этого контраста с тем, что творилось внизу, закружилась голова. Я сделал несколько глубоких, жадных вдохов, пытаясь прочистить не столько лёгкие, сколько мозги.

Внизу, во дворе, кипела работа. Мой приказ, брошенный в лицо спесивой аристократии, выполнялся. Под недвусмысленным надзором моих «Ястребов», которые даже не пытались скрыть своего злорадства, «благородные» лорды и их свита занимались тем, для чего, как оказалось, подходили лучше всего, таскали трупы.

Это было мелко, да, недостойно победителя и стратега. Но, чёрт возьми, это было справедливо. Они хотели «разделить тяготы победителей». Что ж, я дал им эту возможность, пусть начнут с азов.

Я отвернулся, картина была приятной, но у меня были дела поважнее. Не обращая внимания на суету, я поднялся по наспех расчищенным ступеням на уцелевший участок стены, туда, где ещё недавно стояли эльфийские маги. Отсюда открывался лучший вид. Не на кровавую баню во дворе, а на мир за пределами этой каменной коробки.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо на западе в болезненные, фиолетово-багровые тона. Там, за зубчатой грядой гор, лежали человеческие королевства. Цивилизованный мир, который сейчас, по донесениям моих шпионов, превращался в одно сплошное пепелище. Оттуда, с запада, должны были вернуться разведчики Лиры, которых я послал на свой страх и риск, ещё до того, как вся эта каша заварилась. Я ждал от них вестей, не понимая до конца, чего боюсь больше, их молчания или их доклада. Что там происходит на самом деле? Почему целые королевства, с их армиями, с их рыцарями и замками, пали за столь короткое время? Я не верил, что идиотизм, процветающий в герцогстве, живёт при каждом дворе монарха. Что это за новая тактика, которую применили эльфы? Я смотрел на заходящее солнце, и холодное, липкое предчувствие, как змея, шевелилось внутри. Там, на западе, зрел гнойник, который вот-вот должен был прорваться. И его содержимое могло утопить наше измождённое войной герцогство.

Я заставил себя отвернуться и посмотрел на восток. Там небо было другим, тёмным, свинцовым, тяжёлым. Оно нависало над степями, как могильная плита. Там не было красивого заката, там была ночь, которая наступила для целого народа.

В памяти снова всплыло лицо Урсулы. Серое, неподвижное, с запёкшейся кровью на губах. И её последний, отчаянный, самоубийственный рывок. Она не просто сражалась за себя. Она мстила за тех, кого резали прямо сейчас, пока я тут вёл свои тактические игры.

Мой триумф здесь, у стен «Чёрного Клыка», казался теперь мелким, незначительным. Пирровой победой.

Я был в ловушке собственной победы. Захваченная крепость, этот символ моей мощи, моего инженерного гения, стала моим якорем. Она приковала меня к этому месту, я не мог бросить её и уйти. Не мог оставить незащищённым этот фланг, этот стратегически важный узел. Но и сидеть здесь, пока на востоке вырезают моих главных союзников, а с запада ползёт неведомая чума, я тоже не мог.

Это было уравнение с тремя неизвестными, и каждое из них было смертельным.

Первое неизвестное политика. Моя победа напугала дворян до усрачки. Испуганная крыса самая опасная. Они будут грызть, кусать, интриговать. Они попытаются отнять у меня армию, мои пушки, мою власть. И если герцог дрогнет, если он пойдёт у них на поводу, всё закончится. Моя армия будет разобрана на запчасти, а меня самого, в лучшем случае, уберут куда-нибудь в почётную ссылку. А в худшем… В худшем, меня ждёт несчастный случай на охоте. Или кинжал в спину от «оскорблённого в лучших чувствах» аристократа. Я не мог сейчас бросить всё и идти разбираться в столицу. Но и игнорировать эту угрозу было самоубийством.

Второе неизвестное — орки. Урсула, лежащая на смертном одре, была живым укором. Её народ, моя лучшая ударная пехота, мой таран, истекал кровью в степях. Я дал ей слово, обещал помощь. И я не мог его нарушить, не только потому, что честь, пусть и в моём, инженерном понимании, для меня не пустой звук. А потому, что это было стратегически необходимо. Потерять орков означало потерять кулак моей армии. Мои «Ястребы» и артиллерия, это длинная рука. Но в ближнем бою, в яростной рубке, оркам не было равных. Без них любая моя победа будет стоить мне втрое дороже. Но я не мог сейчас сорвать армию и повести её в степи. Это именно то, чего ждали бы мои враги в столице. Это был бы открытый бунт, который они тут же использовали бы против меня.

И третье, самое страшное неизвестное. Запад. Что там? Почему оттуда не было никаких вестей, кроме слухов и невнятного бормотания перепуганных торговцев? Это молчание пугало больше, чем крики Урсулы. Это была тишина кладбища, и я чувствовал, что оттуда, с запада, ползёт нечто, по сравнению с чем даже геноцид орков может показаться мелкой неприятностью.

Я стоял на стене, и ветер трепал мой плащ. Я был победителем, бароном фон Штольценбург, героем Глотки Грифона, разрушителем «Чёрного Клыка». А чувствовал я себя шахматистом, который только что съел вражескую ладью, но внезапно осознал, что его собственный король оказался под тройным шахом. И любой ход ведёт к мату.

Обратный путь всегда короче, так говорят. Врут. Обратный путь, это долгая, изматывающая пытка, особенно когда ты тащишь за собой не только победу, но и её кровавую, гниющую цену. Наш экспедиционный корпус не шёл, он полз обратно в Форт-Штольценбург, и это шествие было похоже на похоронную процессию, во главе которой по какому-то недоразумению несли знамя триумфатора.

Победа… Какое же лживое, паскудное слово. Я ехал в своей командной повозке, и каждый толчок, каждый скрип колеса отдавался внутри фантомной болью. Я смотрел на своих солдат, и не видел в их глазах радости. Только глухую, выжженную усталость. Да, они выжили. Да, они победили. Но они видели, как легко и буднично умирают их товарищи. Они видели, как моя артиллерия превращает живых, кричащих существ в кровавый фарш. Я дал им в руки новое, страшное оружие, и оно не только убило врага, оно убило что-то и в них самих. Они стали другими. Они стали моими.

Орки шли молча, что для них было совсем не свойственно. Их обычный громогласный гогот, их похабные шутки, их вечное соревнование в силе и громкости рыка, всё это исчезло. Они шли, сбившись в плотные, угрюмые группы, и их взгляды были прикованы к одной-единственной повозке в центре колонны. К той, где на груде тряпья и мехов, под присмотром гнома-лекаря Балина, лежала их вождь. Урсула всё ещё была без сознания. Её дыхание, которое я слышал каждый раз, проезжая мимо, было слабым, прерывистым, как работа умирающего парового механизма. Балин делал всё, что мог, он вливал в неё какие-то свои вонючие гномьи отвары, менял повязки, которые тут же пропитывались кровью, и что-то бормотал себе в бороду на своём гортанном языке. Но я видел по его лицу, он не был уверен в успехе. И эта неуверенность висела над всей армией, как грозовая туча.