Когда на горизонте показались бетонные контуры моего форта, я не почувствовал облегчения. Я возвращался из одного окопа в другой, из окопа, где враг был понятен и стрелял в тебя спереди, в окоп, где враг улыбался тебе в лицо, а в руке за спиной держал отравленный кинжал. Политика. Грязнее, чем любая окопная грязь.

Нас встречали, почти всё население форта, свободное от караульной службы, высыпало к воротам. И это зрелище было красноречивее любых докладов шпионов. Простолюдины, мои солдаты, которые остались в гарнизоне, ремесленники, даже несколько семей из числа тех, кому я дал убежище, все они кричали. Они орали моё имя, мой титул. «Железный барон!», «Слава Штольценбургу!». Они махали руками, подбрасывали в воздух шапки, их лица, обветренные, уставшие, сияли неподдельной, искренней радостью. Они видели во мне не узурпатора, не тирана. Они видели в моих «Молотах Войны», в моих «Ястребах» единственную надежду на то, что завтра их не вырежут, как скот. И эта наивная, отчаянная вера была страшнее любой ненависти. Ненависть можно понять, а любовь народа, это самое непредсказуемое и опасное из всех видов оружия. Сегодня они носят тебя на руках, а завтра на этих же руках несут на эшафот.

Орки, оставшиеся в форте, не кричали. Они молча расступились, давая дорогу повозке с Урсулой, и когда та проезжала мимо, каждый из них, от седого ветерана до безусого юнца, склонял голову и ударял кулаком в грудь. Это был их знак высшего уважения. Они скорбели, но в их глазах не было отчаяния. Только мрачная, холодная решимость. Если их вождь умрёт, они не разбегутся. Они будут мстить. И не дай бог кому-то оказаться на их пути.

А чуть поодаль, на ступенях главного командного бункера, стояла третья группа. «Благородные». Аристократы, которых я не взял с собой в поход, оставив «прикрывать тылы», то есть, сидеть под замком под присмотром моих людей. Они не кричали и не склоняли голов. Они стояли, скрестив руки на груди, и их лица были непроницаемыми масками. Но я умел читать по глазам. И в их глазах я видел всё: зависть, страх, бессильную злобу. Я снова победил. Победил без них. Победил, используя свои «демонические» машины и своих «диких» союзников. Каждая моя победа была гвоздём в крышку их гроба, и они это прекрасно понимали.

Впереди этой группы, чуть ниже, стояла Элизабет. Как всегда, безупречная. Даже здесь, в этом царстве грязи, бетона и стали, она умудрялась выглядеть так, будто только что сошла с парадного портрета. Простой, но идеально скроенный дорожный костюм тёмно-синего цвета, волосы собраны в строгий узел, на лице ни следа усталости. Только глаза… В её глазах, обычно холодных и отстранённых, я на мгновение уловил что-то похожее на облегчение. Она на мгновение улыбнулась, затем чуть заметно кивнула мне, и этот едва уловимый жест сказал больше, чем все крики толпы. «Ты вернулся. Живой. И это главное».

Я молча кивнул в ответ и остановил повозку. Спрыгнул на землю, не обращая внимания на продолжающиеся крики, и подошёл к ней.

— Элизабет, — коротко поприветствовал я.

— Дорогой супруг, — так же коротко ответила она. Однако, что-то новенькое. От меня не ускользнуло, как перекосило от этих слов нескольких дворян — С победой. Новости из столицы ждали твоего возвращения.

Её слова были как ушат ледяной воды. Никаких поздравлений, никакой светской болтовни. Сразу к делу. Это была наша Элизабет.

— Я так и думал, — ответил я. — Хорошие или как обычно?

— Смотря что считать хорошими новостями, — она чуть усмехнулась уголком губ. — Поговорим в твоём кабинете…

Я отдал несколько коротких распоряжений Эссену насчёт размещения армии, приказал Балину перенести Урсулу в его личный, самый чистый и тёплый лазарет, и, не оглядываясь, пошёл за Элизабет. Мы молча прошли через гулкий, пахнущий сыростью коридор и вошли в мой кабинет.

Здесь ничего не изменилось. Тот же массивный стол, заваленный чертежами и картами. Та же узкая походная койка в углу. Тот же холодный, безжизненный порядок. Мой мир, мир цифр, схем и расчётов. Единственное, что было новым, это несколько запечатанных сургучом свитков, аккуратно сложенных на краю стола.

Элизабет не стала садиться. Она подошла к столу, взяла один из свитков и протянула мне.

— Это от отца. Официальные поздравления. Он в восторге. И в ужасе.

Я быстро пробежал глазами витиеватый, полный пафосных оборотов текст. Герцог Ульрих поздравлял меня с «беспримерной победой», восхвалял мой «стратегический гений» и сообщал, что в мою честь в столице будет устроен пир. Между строк читалось другое: «Ты стал слишком сильным, Михаил. И я начинаю тебя бояться».

— А теперь неофициальная часть, — продолжила Элизабет, пока я комкал бесполезную бумажку. — Народ ликует, Железным барон, и твоё имя сейчас на устах у каждого простолюдина. Торговцы, ремесленники, даже крестьяне в деревнях, все видят в тебе спасителя. Отец пользуется этим по полной. Под предлогом «всеобщего воодушевления» он ввёл новые налоги на войну, объявил реквизицию зерна и скота, начал принудительную мобилизацию. Герцогство скрипит, стонет, но даёт ему всё, что он просит. Потому что все верят, что Железный барон спасёт их.

— Прекрасно, — хмыкнул я. — Больше ресурсов, больше солдат. Это хорошо.

— Это хорошо для войны. Но плохо для тебя, — поправила она. — Твоя популярность, это не только щит, это ещё и мишень, забыл? в этот раз стрелков будет гораздо больше, чем на том памятном совете, когда мне пришлось войти в кабинет отца с мечом наперевес.

Она взяла другой свиток.

— Во дворце сформировалась новая партия. Они называют себя «Истинными Патриотами», но все зовут их просто «Консерваторами». Их девиз прост: «Вернём всё, как было». Они считают, что ты, твои машины, твои дикие орки, всё это чума, которая разрушает вековые устои герцогства. Они винят тебя в том, что «благородные» теряют власть, что рыцарская честь втоптана в грязь, а миром начинают править безродные выскочки вроде тебя и твоих сержантов. Они ждут. Ждут, когда ты совершишь ошибку. Когда твои орки устроят резню в какой-нибудь деревне. Когда твоя пушка случайно разнесёт чей-нибудь родовой замок. И тогда они нанесут удар.

— Кто их возглавляет?

— Граф фон Райхенбах. Старый, влиятельный интриган, чьи земли на юге почти не пострадали от войны. И его правая рука, епископ Теобальд.

— Церковь? — я удивлённо поднял бровь. — А этим-то я чем не угодил?

Элизабет усмехнулась своей холодной, ядовитой усмешкой.

— О, тут всё просто, Михаил. Он объявил твои пушки «дьявольским отродьем», а тебя, соответственно, «слугой тьмы». Твои технологии, это «колдовство», которое отвращает людей от истинной веры. Он призывает народ отказаться от твоей «демонической помощи» и уповать только на молитвы.

— Бред какой-то, — отмахнулся я. — В наш век, когда магия почти не работает, только идиоты могут верить в такую чушь.

— Люди всегда верят в чушь, если она красиво упакована, — парировала Элизабет. — Но дело, конечно, не в вере. А в деньгах.

Она подошла к столу и постучала пальцем по одному из финансовых отчётов.

— Раньше десятая часть всех доходов герцогства, церковная десятина, шла в казну церкви. Это огромные деньги, Михаил! Но мой отец, когда началась война и казна опустела, своим указом отменил десятину. Он сказал, что бог потерпит, а армии нужны мечи и хлеб. Он оставил церкви только пожертвования прихожан. А какие могут быть пожертвования, когда прихожане сами сидят без гроша? Епископ в ярости, ведь герцог так и не отменил указ после победы при Каменном Щите. Ты и твоя война лишили Теобальда главного источника дохода. И он сделает всё, чтобы вернуть старые порядки. Церковь нашла прекрасного союзника в лице Райхенбаха. Они объединили усилия. Граф даёт политический вес, а епископ идеологическое прикрытие. Идеальный союз лицемерия и жадности.

Я молчал, переваривая услышанное. Казалось бы, не в первый раз, но картина складывалась пренеприятная. Это был уже не просто саботаж отдельных аристократов. Это была организованная, мощная оппозиция, у которой были и деньги, и влияние, и, что самое опасное, красивая, убедительная для дураков идея.