Прошло много дней. Пропала!

Погибла. Не добралась…

Пустые и холст, и рама,

На кисти пыль собралась.

Неделя промчалась, другая.

Прикончил давно коньяк.

С невыспавшимися глазами

Я выгляжу как маньяк.

Заросший как черт, небритый

И тощий уже совсем.

Соседка зашла, ругалась,

Что ничего не ем.

Еще приходили гости.

Знакомые. Дали в долг.

Смотрели мои творенья,

Сказали, что есть в них толк.

Понравились им пейзажи

Погубленной той страны,

И воин с кольцом, пронзенный,

И зал, где идут пиры.

Но больше всего – хрустальный,

В осколках разбитый гроб.

И даже продать просили.

Впервые! Но я не смог.

Сходил, купил еще краски

И что-то себе поесть.

Бутылку шотландского виски,

Галет где-то пачек шесть.

Поем и немного выпью,

И мусор убрать хочу.

Станком соскребу щетину

И вновь рисовать начну.

Пытаться продолжу снова.

Пока рука держит кисть,

Мне выхода нет иного.

Беззвучно шепчу: «Вернись…»

О да. Виски был что надо.

Бутылка лежит пуста.

А утро давно настало,

Раскалывается голова.

За кисть ухватился вроде.

Я хоть рисовать смогу?

А сам стою на пороге,

В горячке смотрю сквозь мглу.

Подвал. Железные скобы.

Сырость. На стенах слизь.

И липкий белесый кокон

Среди паутины висит.

Пленница – тощая муха –

Путами стянута, спит.

Не видно ни глаз, ни уха,

Рот вязким комом закрыт.

Внизу копошатся черви,

Из каждого лезет гниль,

А высоко, под сводом,

В тьме жуткой прядется нить.

Во мраке глаза мелькают,

И слышится стон и хруст,

Как будто стальные жвалы

Кого-то живого жрут.

Рисую. Успеть пытаюсь.

От страха роняю кисть.

Среди червей подбираю –

С пальцев стекает слизь.

Мне все здесь теперь подвластно.

Палитра есть! И инструмент!

Я нити стальною краской

Срезаю с холодных стен.

Скребком паука стираю,

Рву кокон из мерзких жвал.

Рисую проход, шагаю.

И падаю на пол сам.

О боже! Она реальна!

Лежит на диване моем.

Я режу крепкие нити

И липкую массу ножом.

Чуть дышит. Жива! Прекрасна…

Не тает, но как изо льда.

И, черт возьми, нет одежды.

А кожей совсем бела…

Несу ее в ванную, смою

Всю слизь и паучий яд.

И пледом скорей укрою,

Чтоб свой урезонить взгляд.

К соседке сходил за платьем,

Сказал: для картины мне.

Послушал ее намеки,

Аж стало не по себе.

А мысли летят обратно,

Туда, где без чувств лежит

Злодейка из страшной сказки,

Где сердце ее стучит…

Пою ее крепким чаем,

Открыл упаковку галет.

Сейчас в магазин бы сбегать,

Да времени толком нет…

Смотрю, как ее колотит.

Нашел аскорбинку. Шипит –

Ей в чашку таблетку бросил.

Она удивленно молчит.

«Там точно не яд? – спросила. –

Пустое, ведь ты не Враг…»

И взглядом меня пронзила:

«Да хватит смотреть вот так!»

Ругаюсь. Откуда только

Смелость моя взялась?

Кричу: «Ты зачем, дурная,

На милость Врага сдалась?!

В чертоги его геройски

Влетела, как дикий зверь.

Ты думала, он по-свойски

Откроет входную дверь?

Тебя как родную встретит,

Заварит на травах чай

И скажет: „Давай мириться,

Так больше не поступай?

На свадьбу не пригласила,

Ни на рожденье внучат.

Заела меня обида…

Раздавлен я был и смят“.

И ты в ответ ему: „Довольно!

В семью приличную играть.

Вы, папа, редкая скотина.

Я к вам с визитом – убивать.

Вовек не видеть бы на свете

Мне вашей рожи в своих детях“.

Что за безумие? Ну, право,

Тебя пороть за это надо!

А не на трон твой возвращать.

Не знаю, что еще сказать…»