Не подвел мой спаситель. Достойно.

Его именем я награжу.

Этим словом далеким… Художник.

Пусть мне служит, как я прикажу.

Я взираю чужими глазами

В мир иной, что безумно красив,

Где нет горя, войны и печали,

Где заснешь и останешься жив.

Слишком странен. Неправилен. Ярок.

Словно пламя в резном хрустале.

Будто с ядом чудесный подарок,

Что вручили пред смертью тебе.

Мир, в который не хочется верить…

Вот картина – она хороша.

Я смотрю на себя в виде зверя,

Я смотрю на последний миг Сна.

Чтобы чувства меня не терзали,

Прогоню их заклятием прочь.

До мельчайших оттенков детали

Изучаю подробно всю ночь.

Вот и перстень. Похож, как и было.

Только что это? Нет глаз-огней!

Но Сон жив, я еще не убила…

Что-то стало мне вдруг холодней.

Этот перстень – подделка. Как мило.

Значит, мужа там нет моего.

Но в кого же я когти вонзила?

Хоронила потом я кого?

Над кем ночи рыдала безумно?

Почему не пришел муж назад?

Если жив, отчего не вернулся?

И как связан со всем этим Враг?

Шесть надменных спесивых красавцев,

Плоть от плоти – мои сыновья,

Наблюдали, как свора мерзавцев

На расправу тащила меня.

Как в мой гроб скобу забивали,

Как творили со мной колдовство.

Как заклятьем меня спеленали,

Позабыв про долг и родство.

Яд в бокале… Горло немеет,

Заклинание встряло в зубах.

Понимаю: спастись не успею…

И сливаются лица в глазах.

Это ты постарался, Отрава?

Сам придумал иль кто помогал?

Мрак кивает, ухмылка Оскала.

Боль спокоен, как будто все знал.

Пламя сжал в руке меч, но спасенья

От него мне сегодня не ждать.

Но ужаснее всех Безымянный:

С безразличием смотрит на мать.

«Ты меня ненавидел, я знаю!

Мне проклятия вслед прокричи!

Торжествуй! Я в плену, погибаю,

Умоляю тебя, не молчи…»

Что подвигло их? Тлена дыханье…

Чую, Враг был всему здесь виной.

Что он им посулил? Обещанье,

Что поможет в расправе со мной?

Яд ужасен – пот льется по коже,

Где Отрава сумел его взять?

Иль не Враг? Но тогда отчего же

Сыновья ополчились на мать?

Какой смысл запирать в склепе тайном?

Ни тропы, ни пролеска к нему…

Словно спрятали в гробе хрустальном,

Чтобы я не досталась Врагу…

Я вишу в паутине обмана,

Сети тщетно пытаюсь порвать.

Ложь. Предательство. Прошлого рана.

Кому верить теперь – не понять.

Нарисуй мне, Художник, картины,

Краски алой для них не жалей.

Ведь должны быть мотивы, причины.

Я увидеть хочу сыновей.

И не медли. Я ждать не привыкла.

Ты же видел: я в гневе страшна.

Ты слуга и вассал мой отныне.

Называй меня – Госпожа.

Он отказал!

В глаза мне глядя дерзко.

Мол, он устал!

А мир мой – злой и мерзкий.

Мол, попрошу вас от меня отстать –

Я больше не желаю рисовать.

В своих интригах, подлости и драме

Извольте разбираться дальше сами.

Он в этих склоках – с краю, ни при чем.

И кистью тыкал в нос мне, как мечом.

Себе он слишком много позволяет.

И кажется, наивно ожидает,

Что, вызволив меня из заточенья,

Он заслужил мое благоволенье.

Чуть жалкого червя не раздавила!

Но тут, в задверье, нету моей силы.

Без магии изрядно трудно жить –

О помощи придется попросить.

«Эй! Открывай.

Зачем ты запер дверь?

Давай добром поговорим теперь».

Она меня решила напугать!

Пожалуй, я б и сам такую мать

Отправил бы в хрустальный гроб вздремнуть,

Чтоб успокоилась хотя бы на чуть-чуть.

Как будто нет мне радости иной,

Чем чувствовать дыханье за спиной

И ногти, что царапают плечо

Настойчиво, безумно, горячо,

Как боль чужая жрет мое нутро

И тянет в глубь отчаянья – на дно.

Забыть как страшный сон – и прочь бежать.

Кому я вру? Я буду рисовать.

Но как я мог сказать в лицо ей прямо,

Что красок у меня осталось мало.

Мне не на чем и нечем рисовать,

А в доме даже нечего продать.

Но почему бы не продать картину?

Пейзаж того разрушенного мира…

Хотя кому такая жуть нужна?

Реальность без нее и так страшна.

А если говорить как на духу –

Я ни с одной картиной не могу

Расстаться, будто образам обязан

И с ними нитью неразрывно связан.

Взял денег в долг у соседки.

Был там же накормлен борщом.

Теперь, довольный и сытый,

Стою у мольберта с холстом.

Я жду перед ним с полудня,

А он по-прежнему бел.

Ни линии, ни полутона

Я нанести не сумел.

Не вижу… Какая-то дымка,

Белесая морось в глазах.

В квартире тепло, но откуда

Испарина на губах?

Дрожат перепонки звонко,

Как будто бреду под землей.

И пахнет не то металлом,

Не то перегнившей травой.

Рисуй! Чего же ты медлишь?

В желудке зловонная слизь.

Дрожит, как впавший в транс дервиш,

И падает на пол кисть.

Мне дурно, меня ломает.

…Теперь видно все хорошо:

Из тьмы саркофаг проступает.

А рядом еще и еще…

Их шесть. В неоновом дыме,

В беспамятстве сонном скользя,

В подвале холодном и стылом

Лежат Госпожи сыновья.

Рисую… всю ночь рисую.

В грудине дыханье саднит.

Я пальцев своих не чую.

Холст стонет, беззвучно кричит.

Разбить бы эти ловушки.

Давай же! Не бьется стекло.

Летят ледяные стружки –

Царапают мне лицо,

Впиваются в роговицу,

И четкость теряет взгляд.

Покойные бледные лица,

Сквозь стынь улыбаясь, глядят.

Ведь прежде я смог. Разбивайся!

Горит от удара рука.

Не вышло.

Потоки красок

Текут по щекам, как река.

Но вот наконец светает.

Держусь на ногах едва.

Рисую дверь. Открываю.

Прошу: «Посмотри, Госпожа».