— Я знал, что могу работать лучше, чем О'Коннелл. Мне просто нужны были ресурсы. Отдел предоставил мне эти возможности.

На её лице не было улыбки, но читалось понимание.

— И нам чертовски повезло, что ты с нами. Бери столько отпуска, сколько тебе нужно, Флинн. Ты определённо заслужил его после всего, что пережил, — капитан кивнула в сторону Перл. — Тебя также ждёт много работы.

Я уже шагнул обратно в палату Перл, когда капитан добавила:

— Надеюсь, когда всё немного уладится, мы тебя не потеряем?

Я не думал о своём будущем. И даже не задумывался о том, как будут обстоять дела через час. В этот момент, в эти секунды была важна только Перл. Но в одном я был уверен.

— Я не хочу, чтобы на стене с фотографиями пропавших людей появились новые фотографии.

Капитан протянула руку и похлопала меня по плечу.

— Это был ответ, который я хотела услышать.

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

ПОСЛЕ

ПЕРЛ

Яркость.

То, чего я не видела одиннадцать лет — немыслимый, пугающий срок, к которому мне потребуется много времени, чтобы снова привыкнуть.

В тюрьме Рональда единственными цветами были белое платье, которое он заставлял меня носить, и серые бетонные стены.

Но в этой больничной палате вокруг было так много всего.

Тёплый солнечный свет, проникающий через окно, — жёлтый. Тепло руки Эша — красное. Я ощущала их даже с закрытыми глазами, пока усталость сковывала меня, не оставляя ни капли сил, чтобы держать их открытыми. Но когда просыпалась, я тоже видела цвета. В те мгновения, когда мои веки дрожали и открывались, я ожидала увидеть очередное белое платье и грозного, рычащего серого Рональда.

Но это было не то, что я видела.

Я видела Эша.

И мечта, которую я хранила в голове все эти годы, теперь становилась реальностью, разворачивающейся передо мной.

Безопасность.

Свобода.

Надёжность.

Когда снова накатывала паника, а аппараты за моей спиной издавали противную мелодию, Эш напоминал мне, что кошмар закончился. Его пальцы сжимали мои невероятно крепко, и я пыталась унять тревогу, пульсирующую в теле.

Как и сейчас, когда мой взгляд переместился от белых стен к жёлтому окну.

К нему.

— Доброе утро, — прошептал он.

В палате пахло кофе, и Эш держал в руке большой бумажный стакан, точно так же, как в колледже.

Я прокашлялась, чувствуя, как уходит тяжесть, а голос постепенно возвращался.

— Я часто фантазировала о разных вкусах, гадая, смогу ли снова их ощутить. — Я сглотнула, язык всё ещё был ужасно сухим. — Кофе был одним из них.

Эш протянул мне стакан.

— Хочешь попробовать?

— Нет. — Я положила руку на живот, который был таким раздутым от всего, что мне вливали через капельницу. — Спасибо.

Он придвинул стул чуть ближе, и я вздрогнула от звука — скрежета, почти визга, — точно такого же, какой издавала дверь, когда входил Рональд.

— Прости, — замер Эш, сжимая мои пальцы, пока аппарат за нами пронзительно пищал. — Я отодвину его обратно.

— Нет… — начала я, но оборвала себя, не зная, как продолжить. Как описать, что я чувствую. Как вообще осмыслить всё это в своей голове. Прошло столько времени с тех пор, как мне позволяли говорить. Я умела лишь держать всё в себе. Позволять этому пожирать меня изнутри. Пылать. Разрывать на части. — Всё в порядке.

Эш ждал, пока я успокоюсь, а потом спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Я… — Я попыталась заглянуть вглубь себя, найти ответ. Свободы я желала так долго, но вместе с ней пришли вещи, которые меня пугали — такие же страшные, как пребывание в той тюрьме. — Не знаю.

— Это понятно. — Эш поставил кофе и потянул за воротник рубашки. Она была голубого цвета, цвета его глаз, более красивых, чем те, которые я видела в своей голове все эти годы. В них был едва уловимый оттенок бирюзы, а взгляд был более пронзительным и точным, чем я помнила. — Ты то просыпалась, то снова засыпала последние три дня.

— Три дня?

Я прочистила горло, и из-за жжения закашлялась. Эш протянул мне светло-розовый пластиковый стакан, и я заглянула внутрь, глядя на прозрачные волны воды. Сделала глоток, прополоскала рот, прежде чем проглотить.

На вкус она была... божественной.

— Я разговаривал с твоим врачом сегодня утром, и он очень доволен тем, как ты реагируешь на лекарства. Он хочет обсудить план выписки. Есть несколько вариантов, которые тебе стоит рассмотреть.

— Я поеду к бабушке. — Я снова закашлялась. — Я надеялась, что она придёт сюда, чтобы увидеть меня, но понимаю, что сейчас ей, наверное, это трудно.

Я закрыла глаза, вспоминая, как бабушка держалась за меня при ходьбе, её руки были такими хрупкими, что она сжимала меня всей рукой.

— Вот мой план — поехать к ней.

Эш молчал, поглаживая кончиками пальцев мои костяшки.

— Перл, нам нужно поговорить о бабушке.

Я не могла не заметить сострадания в его голосе, того, как его взгляд стал сочувствующим, таким же, как у каждой медсестры, которая будила меня, проверяя показатели.

И то, и другое причиняло мне боль.

Ещё большую боль.

— Эш...

Он покачал головой, кадык дёрнулся.

— Я не хочу тебе это говорить.

Я закашляла, раскрывая лёгкие, воздух словно застрял. В груди была такая огромная дыра, что я не знала, как её когда-нибудь заполнить. Как эта боль когда-нибудь прекратит разъедать меня изнутри.

— Не надо.

Я прикрыла рот рукой, пытаясь фильтровать чистый воздух, который вдыхала.

— Я не могу это слышать.

Я убрала вторую руку от него и прижала её к груди. Надавила.

— Я… не могу.

Я ощутила вкус слезы на губе. Той, которую, как я думала, уже не смогу выплакать, потому что считала, что слёз больше не осталось. Затем ощутила ещё одну, вспоминая, что долгое время они были единственным, что я могла пить.

— Я н-не могу. — Я свернулась на боку, подтянув колени к груди и потянувшись к ней.

Моей кукле.

Но её там не было.

Вместо неё лежала ещё одна подушка.

Но я знала эту куклу. Знала, чего от неё ожидать. Знала, что мне нужно от неё в той тюрьме и что она могла мне дать.

Подушка была чужой.

И всё же я прижала её к груди, уткнувшись лицом туда, где должны были быть волосы куклы.

Тишина заполнила комнату, пока я пыталась дышать, оттесняя мысли о бабушке подальше — туда, куда смогу вернуться позже. Может, завтра. Или через неделю. Или когда научусь воспринимать время отрезками длиннее секунды.

— Нам необязательно говорить об этом сейчас, — раздался голос Эша, и я открыла глаза. — Но у тебя много вариантов. Мы можем найти тебе небольшую съёмную квартиру, или программу стационарной реабилитации, или ты можешь остаться у меня. — Он помолчал. — Моя квартира не огромная, но ты будешь спать в кровати, а я устроюсь на диване.

Подушка становилась всё мокрее.

— Я не знаю... — Подушка пахла чистотой. Стерильностью. Не так, как в тюрьме. — Я ничего не знаю.

Я почувствовала давление на плече. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это была его рука.

— Ты и не должна знать. Это займёт время, но ты дойдёшь до цели.

— До цели? — тихо спросила я. — До места, где всё… нормально?

Нормально.

Я снова закрыла глаза, проглатывая это слово, чувствуя, как оно кружится в груди, словно вода, уходящая в слив. Я не помнила, каково это. Даже проблесков не видела. Девушка, которой я была в колледже, та, что ехала в Нью-Йорк, чтобы стать актрисой, та, что обнимала бабушку, черпая в ней любовь и утешение, — давно исчезла.

Теперь я была другой: вздрагивала от громких звуков, давилась собственным голосом, не могла выпить больше нескольких глотков воды.

Как будто я была сделана из стекла, такого тонкого, что даже лёгкий ветерок мог расколоть меня.

Нормальность была не просто далёкой.

Она была невозможной.

— Нет, Перл, — сказал Эш, вырывая меня из мыслей, — в место, которое идеально для тебя.