— Нет. Н-но… — Её подбородок дрогнул, уткнувшись в голову куклы; взгляд беспокойно метался по сторонам. Зная, что она прожила в той камере шесть месяцев, я понимал, что яркий свет и звуки ошеломляли её чувства. — С-спасибо.

Я постучал по свободному месту рядом с её босой ногой.

— Мы с напарником продолжим разбираться. Ты ещё увидишь нас. — Я задержал взгляд на её глазах ещё на мгновение. — С тобой всё будет в порядке, Керри.

Одна из парамедиков накрыла ноги Миллс одеялом, другая согревала стетоскоп, чтобы приложить его к груди девушки. Я развернулся, чтобы вернуться в дом.

Полиция перекрыла всю дорогу, вход в дом был огорожен жёлтой лентой. Вдоль улицы стояли полицейские машины с включёнными мигалками, а репортёры уже снимали происходящее с тротуара.

Через час все каналы Новой Англии будут освещать эту историю.

— Они ищут другую дверь, — сказал Ривера, когда я вошёл в гостиную. — Комната, где находилась Миллс, была полностью бетонной. Если там внизу есть кто-то ещё, вход должен быть с другой стороны.

Команда анализировала лестницу, ту самую, где Ривера обнаружил металлическую дверь сбоку.

— Я вовсе не говорю, что это было легко, — продолжил Ривера. — Но я и представить не мог, что Литтл держит её взаперти прямо в своём чёртовом доме.

Мы держались рядом с командой, наблюдая, как они приносят оборудование и инструменты, которые помогут в поисках.

— Я знал, что Литтл врёт, — сказал я. — Но всерьёз думал, что он убил эту несчастную девушку. Я и понятия не имел, что мы вот-вот обнаружим такое.

Он скрестил руки на груди.

— Пока ты выносил Миллс наружу, я заглянул наверх. — Ривера покачал головой и вздохнул. — Этот парень — настоящий псих.

— У нас что-то есть! — крикнул один из членов команды.

Они разобрали нижнюю часть лестницы, подняв первые четыре ступени и откинув их назад — между ними оказалась петля, позволявшая их двигать. Когда я подошёл ближе и заглянул в образовавшуюся щель, то увидел другую потайную лестницу, ведущую в иную часть подвала.

— Вот же хитрый ублюдок, — сказал я Ривере, стоя рядом с ним и разглядывая сооружение Литтла.

— Блестящий проект от яростного психопата, — ответил Ривера.

Члены команды вручили нам с Риверой фонарики, и я первым спустился вниз, ступив на деревянную ступеньку.

Медленно спускаясь, я освещал пространство во всех направлениях, пытаясь понять планировку и то, куда мы направляемся. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь гулом единственной лампочки, свисавшей с потолка.

Когда я наконец спустился вниз, комната оказалась цементным коридором с дверью слева от меня. Дверь была заперта на навесной замок и не поддавалась, когда я попытался её открыть.

— Принесите болторез, — сказал я в микрофон.

Офицер сбежал по лестнице, приставил инструмент к замку и перекусил его. Дверь поддалась, и мы смогли медленно её распахнуть.

Я набрал в грудь воздуха и задержал дыхание, готовясь к тому, что мы сейчас обнаружим.

Я отчаянно надеялся, что если там есть человек, он всё ещё жив.

Дверь открылась достаточно широко, чтобы мы смогли разглядеть камеру, идентичную той, где находилась Миллс. В углу стояло ведро, с потолка свисала одинокая лампочка. На полу лежали три книги в мягкой обложке, а в центре маленькой комнаты — грязная койка.

На кровати сидел худой, испуганный, дрожащий мужчина.

У него были длинные волосы и испуганные глаза.

Он обнимал куклу.

— Детектив Флинн, — сказал я, показывая ему свой значок. — Мы здесь, чтобы спасти тебя. Можешь назвать своё имя?

Он поднял лицо, обнажив густую, очень длинную бороду. Когда он прочистил горло, раздался звук, похожий на кашель.

— Дэвид… — Его голос был таким тихим, что я едва расслышал. — Дэвид Коэн.

Я понял, что облегчение не всегда выражается звуками. Не всегда проявляется слезами. В случае с Коэном оно выражалось в дыхании — его грудь вздымалась и опускалась так, словно мы только что подарили ему новые лёгкие.

«Дэвид Коэн, тридцать лет, похищен из Бруклина почти шесть лет назад, — прозвучал голос члена команды в моём наушнике. — В последний раз видели вечером седьмого февраля. Был в серой толстовке и спортивных штанах. Его мать сказала, что он собирался встретиться с друзьями и не вернулся домой».

Ноги Коэна были вытянуты прямо, ступни повёрнуты к полу, руки сжимали шею куклы.

— Мы позвоним твоей семье и сообщим, что ты найден. Мы выведем тебя отсюда и сразу отправим в больницу, — сказал я ему.

Дэвид отпустил куклу и положил обе руки на грудь.

Казалось, будто мы отключили провода и сняли кислород с его носа, и впервые за долгое время он наконец-то задышал самостоятельно.

ШЕСТЬДЕСЯТ

ДО

ЭШ

Я бродил по Бостонской больнице, не готовый уйти, но не понимая, зачем остаюсь. Рука не покидала кармана — я жаждал ощутить близость бабушкиных слов, хотя ещё не прочёл их. Помимо нескольких фотографий, которые она подарила мне из своей старой квартиры, это письмо было единственным, что у меня от неё осталось.

Это казалось недостаточным.

Её не стало.

Как и Перл.

И у меня не осталось ничего, за что можно было бы ухватиться.

Каждый коридор, по которому я шёл, казался бесконечным: скрипучие белые полы, шуршание лабораторных халатов и медицинских костюмов, именные бейджи с буквами впереди.

Одежда, которую я мечтал носить всего несколько месяцев назад, инициалы, которым я завидовал.

Теперь это были просто мужчины и женщины, которые не смогли спасти бабушку.

С каждым шагом во мне разрасталась пустота.

Боль.

Жжение, зарождавшееся в центре груди и поднимавшееся к горлу.

Другой рукой я сжимал и разжимал воздух — это удерживало меня в реальности, но уносило мысли далеко. В один из таких моментов, когда пальцы сжались в кулак, я толкнул закрытую дверь. Мне нужно было уединение, место, где не слышно больничных звуков и никто не смотрит на меня.

Я оказался в комнате с несколькими скамейками, протянувшимися вдоль стен.

Один.

Я рухнул на одну из скамеек. Всё внутри меня было натянуто до предела: воздух в лёгких, напряжение в мышцах, сердце, едва бившееся, словно его сжимали чьи-то руки. Я думал, что сидя мне станет легче. Думал, что, сняв нагрузку с ног, смогу облегчить это чувство.

Но стало только хуже.

Медленно я потянулся в карман и положил конверт на ладонь. Провёл пальцем по своему имени на лицевой стороне, разглядывая завитки в каждой букве, замечая, как дрожала её рука, когда бабушка писала.

До самого конца она так старалась.

«Чёрт, бабуль.

Как ты могла уйти?

Мы были вместе, а теперь...

Остался только я».

Я опустил голову, вскрыл конверт и достал лист бумаги с больничным гербом в верхней части. Набрал в грудь столько воздуха, сколько позволили лёгкие, и начал читать.

Мой милый мальчик,

если ты читаешь это, значит, я не смогла продержаться до пятницы — а я так этого хотела, ведь не желала, чтобы у нас отняли ещё одно прощание. И хотела лично поблагодарить тебя за то, что ты дарил мне столько покоя и утешения в эти последние месяцы, за то, что помогал мне, хотя это не было твоей обязанностью.

Нечасто в этом мире встретишь человека — особенно в твоём возрасте — готового так жертвовать собой. Человека, который берёт на себя роли, на которые не подписывался, в чьём сердце столько доброты.

Я поняла это в ту самую минуту, как увидела тебя.

Ты был не просто идеален для моей куколки. Ты добрый, отзывчивый, сердечный юноша, чьё присутствие заставляет всех улыбаться, едва ты входишь в комнату.

Это и пугало Перл больше всего, знаешь ли. То, что она нашла такого замечательного человека, а сама не была готова принять всё, что ты готов был ей дать. Её сердце было слишком изранено, чтобы ответить на твою любовь. Моя девочка была уверена в себе, когда играла роль, но на этом всё и заканчивалось — и это не её вина. Её воспитание научило её убегать — это всё, что она умела. Перл и представить не могла, что в её жизни появится кто-то столь невероятный, как ты, кто будет стоять у подножия сцены, готовый подхватить её, если она упадёт.