— Да, — прошептала она хриплым голосом. — Это я.

Я достал удостоверение и показал девушке свой значок, надеясь, что это её успокоит.

— Я детектив Флинн. — Я повернулся и указал на своего напарника, который только что спустился по лестнице. — Это детектив Ривера. Керри, мы приехали, чтобы отвезти тебя домой.

— Домой… — Слово прозвучало как выдох, и, едва оно сорвалось с губ, по её щекам хлынули слёзы. Керри вцепилась в куклу, словно я мог её отобрать. — Вы правда за-заберёте меня домой? — Слёзы потекли быстрее, на губах выступила слюна.

— Да.

— О боже… О боже… — Керри закрыла лицо руками, кукла теперь лежала у неё на коленях. — Всё кончено. Боже мой, всё кончено.

Я намеренно производил достаточно шума, приближаясь.

В случаях, когда жертвы находились в плену, невозможно предугадать их реакцию на что‑либо: пережитая травма могла исказить восприятие реальности. Важно было, чтобы она всегда знала, где я нахожусь; любой неожиданный жест мог навредить.

— Керри, — сказал я, опустившись на корточки в паре футов от неё, — как только мы вытащим тебя на улицу, мы сразу же отвезём в больницу и обеспечим необходимую медицинскую помощь.

Она опустила руки с лица, и я добавил:

— По дороге мы позвоним твоей маме и договоримся, чтобы она встретила нас там, хорошо?

Керри кивнула. Сначала медленно, а потом энергичнее.

— Моя ма-мама. — Ещё больше слёз потекло по щекам. — Я та-так по ней скуч-чаю.

— Ты очень скоро её увидишь.

Она опустила голову, плечи поникли, руками крепко сжимала куклу.

— Я свободна. — Её голос по-прежнему был не громче шёпота.

— Человек, который держал тебя здесь, Рональд Литтл, сейчас находится под стражей и больше никогда не сможет причинить тебе вреда.

Длинные грязные пряди волос прилипли к её лицу.

— Заприте его.

Мне казалось, что Керри физически не могла говорить громче, или её приучили не делать этого.

Она прижала куклу к подбородку и добавила:

— И выбросьте этот чёртов ключ.

«Скорая только что прибыла, — прозвучал голос в моём наушнике. — Их проинформировали, они готовы перевезти Миллс в больницу».

Я снова огляделся. В этом помещении не было ничего, кроме книги и ведра. Запах мочи стоял такой резкий, что нетрудно было догадаться, для чего оно использовалось.

Моё сердце разрывалось от жалости к этой невинной девушке.

— Хочешь выбраться отсюда?

Когда Керри кивнула, я протянул руки, чтобы показать, что в них ничего нет.

— Я бы хотел тебя понести, если ты не против?

Не дожидаясь её ответа, я продолжил:

— Я не причиню тебе вреда, Керри. Ривера тоже. Мы просто хотим тебе помочь и просим довериться нам. Ты сможешь?

Она помедлила с ответом.

— Да-а.

Она не рыдала, как жертвы, которых вытаскивают из разбитых машин, а рядом с ними лежат мёртвые тела их близких. Эти слёзы были похожи на болезнь, от которой она наконец излечилась.

Это чувство казалось глубже простого облегчения.

— Я подниму тебя, — сказал я.

Получив согласие Керри, я медленно сократил расстояние между нами. Когда между нами не осталось места, очень осторожно просунул одну руку под её ноги, другую — под спину и, прижав к себе, поднялся.

Девушка казалась невесомой.

От её грязной одежды шёл запах подвала.

— Как только я вынесу тебя на улицу и посажу в скорую, парамедики отвезут тебя в больницу.

Я хотел, чтобы Керри знала каждый шаг, и повторял их, чтобы ей было спокойнее. В такой ситуации нельзя было перебрать с объяснениями. Меньше всего мне хотелось усилить её тревогу сверх того, что она уже испытывала.

Я сдвинулся всего на несколько сантиметров и спросил:

— Ты в порядке?

— Да-а… — Керри обвила рукой мою шею, кукла лежала у неё на животе — вещь, с которой она пока не готова была расстаться.

Ривера повёл нас к подножию лестницы, и как раз когда я собирался начать подниматься, Керри впилась пальцами в моё плечо, не давая мне двигаться дальше. Она наклонила лицо к моему уху, прижав губы вплотную.

Керри зашептала.

И слова, которые я расслышал, пронзили холодом всё моё тело.

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

ДО

ЭШ

Звук телефона, звонившего всего в нескольких дюймах от того места, где я сидел, заставил меня вздрогнуть за столом. Я был настолько погружён в учёбу, что мне пришлось оторвать взгляд от учебника по патологии, поднести телефон к лицу и сказать:

— Алло?

— Это Эш?

Голос на другом конце провода поразил меня, и в моей голове мгновенно пронеслись воспоминания, словно кинолента.

То же самое происходило всякий раз, когда я сам звонил ей, но за три месяца с тех пор, как я уехал учиться в медицинский, она впервые набрала мой номер.

— Да, это я. Привет, бабуль.

— Рада слышать твой голос, — сказала она. — Как учёба?

С одной стороны, дни тянулись бесконечно, и каждый казался годом. С другой — я не мог отличить один день от другого. Если я думал, что подготовительный курс к мединституту был сложным, то всё, чем я занимался раньше, не шло ни в какое сравнение с тем, что было сейчас.

Я жил и дышал медициной.

И у меня даже не было секунды, чтобы задуматься, по-прежнему ли я люблю это дело.

Но без этой программы я бы валялся на диване у Дилана, пьяный, погружённый в депрессию из-за Перл. Хотя я ощущал её отсутствие каждую секунду, то тёмное, мучительное, опьяняющее состояние было не тем местом, где мне следовало оставаться. Я мог скучать по ней и ждать её возвращения, не доводя себя до смерти алкоголем.

— Это… непросто. — Я закрыл книгу, которую читал, бросил маркер и встал со стула, чтобы пройтись по маленькой спальне. — А как ты, бабуль? Как дела в доме престарелых?

Я изо всех сил старался звонить бабушке раз в неделю, но бывали периоды, когда проходило несколько недель, прежде чем я набирал её номер. Сейчас был именно такой период. Не потому, что не хотел. Просто каждый вечер возвращался из библиотеки так поздно, что знал: она уже спит, если я ей позвоню. На следующее утро я говорил себе, что постараюсь лучше, но всё повторялось снова и снова.

День сурка.

Вот что такое учёба в медицинском.

— Боюсь, дела идут не очень хорошо. Поэтому я и звоню.

Я остановился у окна.

— Что случилось?

— У меня случаются приступы головокружения, я падаю, и это происходит довольно часто, — прокашлялась бабушка; её голос сегодня уже звучал довольно хрипло. — Меня положили в больницу.

Моё сердце разрывалось.

Из-за неё, из-за этой ситуации.

Из-за того, что у неё не было никого, кроме меня, а я находился в Балтиморе.

— Ты сейчас там?

— Да.

Я провёл рукой по волосам, но боль в груди ничуть не ослабевала.

— Бабуль, что я могу сделать? Я хочу помочь.

— Мой милый, милый мальчик, ты ничего не можешь сделать. Я звоню, потому что уже больше недели не была дома, и я переживала, что, если ты позвонишь, чтобы рассказать мне новости о Перл, ты не сможешь до меня дозвониться.

Я прижал ладонь ко лбу, надеясь, что давление остановит боль.

— Я звоню детективу каждые пару дней, бабуль. У него по-прежнему нет новостей для нас.

— Я боялась, что ты это скажешь.

Я бросился к своему блокноту, где хранил расписание, и быстро просмотрел планы на эту неделю.

— Я приеду домой в эти выходные. Выеду в пятницу днём пораньше и сразу отправлюсь к тебе, как только приеду в город. В какой ты больнице?

Был только понедельник. Если предположить, что бабушку не выпишут и я смогу выполнить всю необходимую работу в ближайшие пару дней, то, возможно, я даже смогу выехать чуть раньше.

— О, дорогой, я надеюсь, ты едешь домой не только из-за меня.

Я не хотел врать, но и не хотел, чтобы бабушка чувствовала вину.

— Мне уже несколько недель нужна передышка, а дом — идеальное место для этого.

— Будет так здорово увидеть знакомое лицо. — Я услышал, как бабушка улыбается, и от этого боль в моём сердце стала ещё сильнее. — Бостонская больница, дорогой. Палата 226.