— Боже, ты была очаровательна.

На полках стояли старые книги, и я взял одну, прочитав надпись на внутренней стороне «Изгои»¹³.

Одна из моих любимых, куколка.

Надеюсь, ты потеряешься в этих словах.

— Бабуля

Небольшая, уютная комната, наполненная самыми важными моментами.

Я поставил книгу на место и посмотрел на неё.

— Это идеальная спальня. — Я обхватил её лицо руками, нежно целуя. — Твоя бабушка потрясающая.

Глаза Перл засветились, когда я продолжил:

— Я вижу в тебе так много от неё.

— В чём же?

— Когда я смотрел в её глаза, мне казалось, что я смотрю в твои. — Я снова прижался губами к её губам. — Может, снаружи ты и защищаешься, и не торопишься впускать кого-то, но внутри ты такая особенная, такая любящая, совсем как она.

Перл молчала несколько секунд, прежде чем положить свои руки поверх моих, удерживая меня возле своего лица.

— Спасибо, что убедил меня прийти сюда. — Перл закрыла глаза, и глубоко вздохнула. — Я так рада, что наконец показала тебе эту часть своего мира.

Я обнял девушку за плечи, притягивая ближе:

— Сегодня никакой овсянки или хлопьев. Я хочу сходить в магазин, мимо которого мы проходили по пути сюда, и купить бекон, яйца и смесь для блинов. Бабушке понравится?

— Она будет в восторге. — На её прекрасном лице расцвела улыбка. — Но это значит, что ты поможешь мне готовить?

Я рассмеялся.

— Я собираюсь посидеть с бабушкой на диване и выслушать все о твоих шалостях из прошлого, чтобы потом безжалостно дразнить тебя.

Пока Перл смотрела на меня, её улыбка стала более эмоциональной, и в конце концов она прижалась к моей груди, обхватив меня руками и крепко обняв.

Ей не нужно было ничего говорить.

Я чувствовал каждое слово в её объятии.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

КЕРРИ

Я едва могла назвать это кроватью.

Тонкая, набитая чем-то похожим на древесные опилки, без какого-либо покрытия или простыни, и почти без защиты от цементного пола.

Это было не единственное, что здесь было ужасно.

Здесь не было ни отопления, ни естественного света.

Только лестница, цемент, ведро и моя кукла — Беверли, так я её назвала.

Несмотря на весь этот ад, я была хорошей девочкой.

Я старалась изо всех сил быть такой.

Когда он надевал на меня белое платье с широкими бретелями, я сдерживала слёзы. Они текли внутри, но не снаружи.

Как и крики, которые сотрясали меня изнутри.

Как слова, которыми я хотела его обозвать.

Как слюна, которую хотела плюнуть ему в глаза.

Рональд награждал меня за хорошее поведение.

Он приносил мне книгу.

Я читала её снова и снова.

И когда я снова была хорошей, он давал мне новую.

Хотя иногда это была книга, которую он уже давал мне раньше.

Именно тогда я хотела вести себя особенно плохо.

Но не смела.

Когда Рональд давал мне книгу в мягкой обложке, она всегда была потрёпанной. В некоторых не хватало страницы или двух. Углы были загнуты.

Я гадала, кто это сделал.

Были ли у этого человека дела — глажка, готовка, поход по магазинам — и поэтому он откладывал книгу, возвращаясь к ней гораздо позже.

Я была уверена, что их не одевали в белые платья.

Уверена, что их не держали в чёртовом подвале.

Иногда Рональд был ещё более щедрым и приносил сумку, в которой не было белого платья, а была чистая одежда, чтобы я могла переодеться.

Ведро с водой и немного мыла.

В такие дни я купалась.

Я окунала голову в ведро после того, как вымыла тело и намыливала свои жирные волосы, пытаясь избавиться от грязи.

Ожидая почувствовать облегчение, отличное от постоянной грязи и боли.

Но оно никогда не приходило.

Чистоты больше не существовало.

Я могла переодеваться, мыться, мочить голову, но всё равно чувствовала себя грязной.

И он всё равно фотографировал меня, несмотря на то, насколько я была отвратительна.

Когда я была одета в белое, Рональд заставлял меня позировать.

Улыбаться.

Поворачивать голову, как будто я была моделью из журнала.

Я не знала, сколько фотографий он сделал.

Не знала, что Рональд с ними делал.

Я ничего не знала… как много времени прошло.

Но я могла догадаться.

Когда мои ногти отросли настолько, что я могла их грызть, я предположила, что прошла неделя.

Когда у меня начались месячные, я поняла, что прошёл месяц.

Вот чем стала моя жизнь: грызть ногти и месячные.

И игры, которые я пыталась забыть.

И отсутствие голоса.

Прошло так много времени, что я забыла, как говорить.

Когда Рональд разрешал мне отвечать, мне не позволялось говорить громче шёпота.

Я даже не могла сказать ему, как сильно голодала, как отсутствие регулярных приёмов пищи заставляло моё тело худеть.

У меня кружилась голова.

Я была уверена, что вижу то, чего не было.

Беверли поднимала свою набитую ватой руку.

Беверли махала мне.

Беверли кричала:

— Прекрати!

Ей было больно.

Она нуждалась во мне.

Я прижимала куклу к себе, обнимая, пытаясь утешить её — так же, как Беверли делала со мной много раз.

«Всё в порядке».

«Мы справимся с этим».

Она молчала.

Не двигалась.

А потом я услышала:

— ТВОЮ МАТЬ!

Я сжала её крепче.

«Моя бедная Беверли».

Я бы сделала что угодно, чтобы ей стало лучше.

Я попыталась встать, думая, что немного походить поможет Беверли успокоиться, но мои колени подкосились, и я упала на бетон.

У меня не было сил.

Никакой выносливости.

Всё кружилось.

Я вцепилась в её мягкую ткань, прижимая её к груди, уткнувшись лицом в её шею.

«Поговори со мной».

«Скажи мне, что не так».

— Я больше не могу это выносить!

«О, Беверли».

«Всё в порядке».

Я похлопала её по спине, прижимая ещё крепче, желая иметь силы передвинуться на несколько дюймов к кровати, чтобы положить её.

Но я не могла.

Мне пришлось просто остаться здесь.

Я была такой уставшей, и мои глаза закрылись.

Пока я не услышала другой звук.

Высокий звук.

Как крик.

Визг.

Слова ссоры, сопровождаемые плевками.

— НЕТ!

«О Боже, моя бедная Беверли...»

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

ПОСЛЕ

ЭШ

Я ввёл код безопасности на входной двери таунхауса Дилана в Бэк-Бэй и, как только вошёл, почувствовал запах барбекю. Он сказал мне прийти голодным. Я был так занят на работе, что пропустил обед, и к тому времени, как завернул в гостиную, ужасно проголодался.

— Эш, ты опоздал, ублюдок, — сказал Дилан с дивана, как только я вошёл. — Наконец-то твоя задница появилась.

— Работа, — оправдывался я, объясняя, почему опоздал более чем на тридцать минут.

Я ослабил галстук, направляясь к нему. У меня даже не было времени зайти домой и переодеться, зная, что это добавит ещё двадцать пять минут, прежде чем доберусь сюда.

Мы стукнулись кулаками, и я прошёл на кухню, где Аликс и Роуз, её лучшая подруга, пили вино.

— Вижу, он и тебе взрывает мозг, — сказала Роуз, когда я подошёл.

— Он только разогревается, — ответил я ей, целуя в щёку. — Это ещё не всё.

Я подошёл к Аликс, и она поставила бокал, чтобы обнять меня.

— Ты же знаешь, что он становится особенно раздражительным, когда долго тебя не видит.

Я улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, что раздражительность — это не его обычное поведение?

Она рассмеялась.

— Верно подмечено.

Отстранившись, Аликс добавила:

— Так приятно видеть тебя, Эш. Мы оба ужасно скучали.

— Видишь, даже моя жена тебя пилит, — сказал Дилан.

— Я ещё не твоя жена. У меня ещё есть время сбежать, — поддразнила Аликс в ответ.