Мой голос был едва слышен, когда я сказала:

— Я очень ценю это.

— Значит, увидимся в воскресенье вечером?

Я ополоснула кастрюлю и налила воду, чтобы вскипятить чай.

— Да, увидимся.

— Может, я зайду за тобой домой?

Я опустила пакетик чая в пустую кружку и замерла, сжав основание кружки. К этому я ещё не была готова.

— Встретимся у тебя дома, хорошо?

— Конечно.

Мы попрощались и повесили трубки. Я понесла овсянку в гостиную и поставила на стол перед бабушкой.

— Чай почти готов, осталось буквально несколько минут.

Она взяла ложку, пытаясь найти удобное положение, несколько раз меняя его, прежде чем остановиться.

— Спасибо, куколка. Как дела у Эша?

Я рассмеялась. Скрыть от неё что-либо было невозможно.

Бабушка похлопала по месту рядом с собой, и я села, наблюдая, как она ставит миску к себе на колени.

— У него всё хорошо, — ответила я. — Он звонил, чтобы узнать, есть ли у меня время встретиться.

— И?

На столе лежала чистая салфетка. Я подняла миску с овсянкой и подложила салфетку под неё — на случай, если что-то прольётся, чтобы бабушку не обожгло.

— Я увижусь с ним в воскресенье вечером.

— Я горжусь тобой, детка. — Её рука легла поверх моей, слегка коснувшись моих пальцев. — Знаю, это нелегко для тебя, но ты поступаешь правильно.

Бабушка улыбнулась, и морщинки вокруг её рта стали глубже.

— А эти цветы просто прекрасны.

— Правда? — улыбнулась я в ответ.

— Ты заслуживаешь, чтобы за тобой ухаживали, и Эш отлично справляется.

Я не стала спорить.

— Сейчас вернусь, — сказала я и поспешила на кухню, чтобы доделать чай. Перед тем как вынести кружку, я воткнула в неё соломинку. — Осторожно, бабуль, очень горячо, — и поставила чашку на стол.

Когда я села, она обхватила мою щёку ладонью.

— Ты заставляешь меня бороться, куколка. Каждый день, который я провожу на этой земле, — благодаря тебе. — Чем дольше она меня трогала, тем сильнее становился запах детской присыпки, только усиливая чувства в моей груди. — Может быть, однажды, когда твои дети вырастут, ты оглянешься и поймёшь, сколько всего ты для меня сделала, и осознаешь, какая ты удивительная.

Я повернулась и поцеловала её ладонь.

— Я бы не хотела, чтобы было иначе, бабуль.

В её глазах блеснули слёзы.

— А теперь марш в школу. Не хочу, чтобы ты опоздала.

— Принести тебе что-нибудь, прежде чем я уйду?

— У меня уже всё есть, что нужно.

Я отпустила её пальцы и встала.

— Я вернусь после спектакля сегодня вечером.

— Со мной всё будет хорошо, — сказала бабушка, когда я уже почти добежала до коридора, чтобы схватить сумку из своей комнаты. — Так же, как и в воскресенье, когда ты останешься у Эша.

Её слух уже не был идеальным, и я удивилась, как она сумела уловить суть разговора между мной и Эшем.

— Бабуль… — сказала я, возвращаясь в гостиную, уже в куртке, с сумкой на плече.

— Не «бабулькай» мне, милочка, — перебила она, засовывая ложку овсянки в рот и бросая на меня такой взгляд, что слова прозвучали ещё твёрже. — Я хочу, чтобы ты выходила из дома, веселилась и не беспокоилась обо мне.

— Это невозможно. Я всегда буду беспокоиться о тебе.

— Перл, — бабушка положила ложку в миску, — однажды и ты состаришься, как я. И тогда поймёшь — эти годы назад не вернёшь. Я не позволю тебе жить с сожалениями, ясно? Так что иди, веселись, радуйся, смейся. Бегай по городу, целуйся под дождём и прыгай по лужам — всё то, чего я уже не могу делать. Будь ребёнком — это всё, о чём я прошу — и не упускай жизнь из-за меня.

— Я ничего не упускаю из-за тебя, — сказала я, возвращаясь и садясь рядом. — Ты делаешь мою жизнь лучше, бабуль.

Она снова положила свою руку мне на ногу.

— Обещай мне.

Я накрыла её пальцы своими, её кожа всегда была такой холодной.

— Обещаю.

Она сжала губы — это было её «поцелуйное лицо», как она называла его, когда я была маленькой.

Я наклонилась и чмокнула её в щёку.

— Увидимся вечером.

— Я люблю тебя, детка.

ДВАДЦАТЬ

КЕРРИ

«Куда ты меня тащишь?»

Эти слова я хотела закричать, когда его мерзкие руки протянулись внутрь фургона, схватили меня за бёдра и потащили. Как только мои ягодицы ударилась о край, он поднял меня. Желудок ушёл в пятки, когда я почувствовала, что он перекинул меня через плечо.

Но я не могла кричать.

Или видеть.

Не могла защитить себя — руки по-прежнему были связаны за спиной.

Слух остался единственным чувством, которое не было ограничено, и я впитывала каждый звук, пока он не накинул что-то на моё согнутое тело.

Тяжёлое, колючее.

Как шерстяное одеяло.

Оно отгородило меня от ночного воздуха и тихих звуков, и я могла слышать только громкие.

Слёзы продолжали течь по щекам, пока я висела вниз головой, и приток крови к черепу только усиливал панику.

При каждом его шаге я ударялась животом о его бедро, и боль нарастала.

Тревога росла.

Желание пнуть его ногами было почти невыносимым, но я заставляла себя не двигаться.

Я считала шаги. На девятом шаге раздался скрип открывающейся и закрывающейся двери. Я пыталась уловить запах, но его не было — по крайней мере, под одеялом. Ещё одиннадцать шагов, и он остановился.

Я раздула ноздри, чтобы вдохнуть как можно больше воздуха.

Пока я висела на его плече, мужчина что-то перемещал руками. Колеса скрежетали по полу. Открылся замок.

Второй.

Третий.

Мы начали спускаться по лестнице. Холод подвала пробрался под одеяло, смешавшись с мускусным запахом.

Четырнадцать ступенек, а затем скрип ботинок по цементу.

Не было никакого предупреждения. У меня перехватило дыхание, когда я полетела вперёд. Я не могла закричать, не могла вскрикнуть, не могла даже вдохнуть — страх держал меня в заложниках. Сначала я врезалась плечом во что-то полумягкое, а потом — бедром и боком.

Запах плесени ударил в нос.

Напряжённая, будто камень, хрипло дыша сквозь кляп, я перекатилась на колени.

В тот момент, когда мои колени коснулись пола, он сорвал с меня повязку.

Воздух ударил меня совсем по-другому, глаза обожгло, слёзы навернулись на глаза.

Я моргнула.

Меня охватило ошеломляющее чувство, когда я наконец увидела лицо, принадлежащее этому хриплому голосу, которое я, была уверена, никогда раньше не видела.

— Когда я смогу тебе доверять, сниму кляп и верёвку.

«Доверять мне?»

Я предположила, что ему было чуть за пятьдесят, ростом он был явно выше шести футов⁷, с золотыми очками в тонкой оправе, линзы запачканы, будто давно не протирались. Голова выбрита наголо, двойной подбородок дрожал при каждом слове.

Ненависть, ярость, смятение, отчаяние — всё это смешалось и закипело внутри.

«Почему?»

«Как долго ты будешь меня держать?»

«Что ты со мной сделаешь?»

Я хотела выкрикнуть каждый вопрос.

— Тебе предстоит пройти долгий путь, прежде чем ты заслужишь моё доверие, Керри.

Но я не сделала ничего плохого.

Сердце билось так сильно, что грудь вздымалась, плечи поднимались вместе с каждым ударом.

— Видишь это там, наверху? — мужчина указал на камеру в углу потолка, в центре которой постоянно горела красная лампочка. — Я всегда наблюдаю за тобой. Будь хорошей девочкой, Керри.

Я покачала головой. Я не понимала.

— Нет? — прошипел мужчина. — Ты не будешь хорошей девочкой?

Он неверно истолковал мои движения; он подумал, что я с ним не согласна.

Я тут же закивала, пытаясь исправить свою ошибку, моля его глазами о пощаде.

Мужчина уставился на меня тёмными глазёнками.

— Прежде чем уйти, я хочу кое-что прояснить.

Он поднял очки повыше на переносицу, его пальцы были короткими и волосатыми, ногти обкусаны до мяса.

— Теперь я контролирую тебя. Я решаю, когда ты будешь есть и будешь ли вознаграждена. Единственные решения, которые ты имеешь право принимать, — когда пойти в туалет… — мужчина кивнул в угол, где стояло ведро, — и когда быть хорошей девочкой. Если ты будешь подчиняться, тебе будет гораздо легче. Но если нет, я сделаю твою жизнь настоящим адом, — он криво улыбнулся, и эта улыбка была полна злобы, — где ты будешь умолять меня убить тебя, только чтобы это прекратилось.