Златов мысленно передернулся и снова заставил себя думать о реальной ситуации, а не о том, что могло бы быть, если бы ему повезло чуть меньше. Раз его обездвижил не особенно сильный маг, значит, его заклинание будет действовать не слишком долго. Максимум несколько часов… Вот только продержится ли столько времени на морозе сам Юрий?

"Продержусь, — принялся уговаривать себя молодой человек. — Сейчас не так уж холодно, а я нормально одет. Да к тому же, за несколько часов эта магия развеивается полностью, а немного шевелиться я смогу гораздо раньше. Как почувствую, что "наркоз отходит", так сразу же начну дергаться и согреюсь!"

Однако Юрий хорошо понимал, что, сколько бы он ни храбрился, шансов не замерзнуть у него маловато. Холод уже охватил все его тело и, казалось, медленно просачивался внутрь, под кожу, словно прожигая ее ледяным огнем. А зарывшаяся в сугроб правая рука, на которой не было перчатки, все сильнее наливалась болью — снег вокруг нее сначала подтаял, а теперь снова начал замерзать, сжимая ладонь и пальцы ледяными тисками.

Если бы Юрий мог дрожать, он бы затрясся и от холода, и, в большей степени, от страха. Шанс не замерзнуть насмерть до утра у него, возможно, и был, но вот остаться после этой ночи здоровым ему не удастся! Наверняка схватит воспаление легких, а пальцы на правой руке отморозит до такой степени, что даже лучшие маги-целители не смогут их вылечить! Придется заново учиться все делать левой рукой, Лилит при взгляде на него будет испуганно вздрагивать, Альбина будет смотреть на него с жалостью…

Паника захлестнула молодого человека полностью, и некоторое время он вообще плохо осознавал, что с ним происходит. Роща, снег и черное небо над головой исчезли, весь мир заполнила одна единственная мысль: в двадцать шесть лет он станет изуродованным калекой, и это уже не изменить, он ничего не сможет сделать, чтобы предотвратить такой исход. Юрий всеми силами рвался из магического плена, но так и оставался неподвижно лежать в снегу, неспособный даже застонать от все возрастающей боли. Ну почему это случилось с ним именно зимой?! Почему они не подождали с экскурсией до лета, пока этот жестокий, этот медленно убивающий все живое снег не исчез, не растаял?!

По лицу Юрия потекли горячие злые капли — слезы бессилия и жалости к себе. И внезапно он успокоился: паника схлынула так же резко, как до этого навалилась на молодого человека, а обида за собственную несчастную судьбу сменилась чувством стыда. Да как он вообще смеет ныть, когда Лилит и Альбина находятся в куда более серьезной опасности?! Он может остаться без руки, а их могут убить, если уже не убили! Нет, он все-таки безнадежен, он всегда будет в первую очередь думать о себе, а не о других людях, даже самых любимых и близких. И именно поэтому Альбина никогда не сможет его полюбить — потому что у нее все наоборот, потому что окажись она на месте Юрия, она беспокоилась бы о детях и о нем, а о себе, скорее всего, вообще бы не думала!..

А потом Златов снова вернулся мыслями к тому, о чем думал во время своей безмолвной истерики, и снова едва не расплакался — на этот раз от радости. У него есть возможность дожить до утра и не заболеть — и если бы он не ударился в панику, как глупая кисейная барышня, он бы уже давно это понял! Снег, в котором он лежит и с которым соприкасается голой рукой — это та же вода, его стихия, то, что может не только убить и покалечить его, но еще и дать ему жизненную силу! Сколько угодно сил, хоть неделю на нем валяйся!

Тщательно сосредоточившись, сфокусировав все свои ощущения в правой кисти, Златов осторожно потянул из снега и льда энергию. Это получилось у него не сразу — слишком уж сложно было переключиться с ненависти к этому белому и пушистому веществу на хорошее к нему отношение и на веру в то, что оно может вернуть его к жизни. Но, в конце концов, Юрию это удалось, и он почти сразу почувствовал, как отступает мороз и по телу начинает медленно разливаться тепло, а на смену страху и отчаянию приходит приятное умиротворение. "Не уснуть бы!" — прикрикнул на себя Златов, но тут замерзшая рука, к которой начала возвращаться чувствительность, налилась такой резкой болью, что, если бы молодой человек мог, он наверняка бы закричал. "Ничего, — попытался утешить он себя, — раз болит, значит, с ней все в порядке, обморожение не сильное". Но это ему не помогло: боль продолжала усиливаться, и через несколько минут Юрий снова не мог думать ни о ком, кроме себя и своих страданий. По ледяным дорожкам, застывшим у него на щеках, опять покатились, растапливая их, жгучие капли. И только крошечный уголок его сознания продолжал помнить о том, что он должен тянуть из снега энергию, не останавливаясь ни на секунду — тянуть, несмотря ни на что, потому что это его единственный шанс остаться в живых.

А потом, спустя бесконечно долгую вечность, где-то вдалеке послышался знакомый Юрию голос, повторявший его имя. Златов хотел ответить, хотел крикнуть, что он здесь, у самой тропинки, что его совсем не трудно найти и он очень ждет, когда ему помогут, но губы так и не начали его слушаться, и он смог выдавить из себя только негромкий стон. И еще раз смертельно испугаться — на этот раз того, что долгожданный спаситель не найдет его и вернется обратно в Петербург, а он, Златов, снова останется наедине с холодом и болью.

— Слава Богу, живой! — над Юрием наклонилось обеспокоенное, но не слишком испуганное лицо Симеона Ольховского. Его лучшего друга, появлению которого Юрий, впрочем, никогда раньше не радовался настолько сильно.

Ольховский без лишних разговоров вытащил Златова из сугроба, несколькими быстрыми пассами вернул ему способность шевелиться и все так же молча взвалил его себе на плечо. Темный лес вокруг них сменился стенами уже знакомой Юрию кухни с резной деревянной мебелью и обитыми деревянной рейкой стенами. Он уже бывал у Симеона дома. Вот только в прошлый раз у него не было так душно и жарко…

— Ты как, стоять можешь? — Ольховский осторожно поставил своего друга на ноги, продолжая крепко держать его за плечи.

— Конечно, могу! — обиженно отозвался Златов и, глубоко вздохнув, повалился прямо на своего спасителя. Симеон тихо чертыхнулся и, подхватив бесчувственное тело Юрия под мышки, поволок его в соседнюю комнату.

Очнулся Златов от все той же боли в правой руке и громко вскрикнул. Кисть как будто бы сунули в крутой кипяток.

— Ненавижу! — простонал молодой человек и, наконец, открыл глаза. Он сидел в мягком кресле, откинув голову на его спинку, и теперь ему было не жарко, а немного прохладно — впрочем, с каждой минутой становилось теплее, словно воздух вокруг Юрия медленно нагревался. Да так оно и было — Симеон, по всей видимости, окружил его согревающей магией, действующей постепенно, этому учили не только целителей, но и вообще всех волшебников, на случай, если придется кого-то сильно замерзшего отогревать… Многострадальная правая рука Златова лежала на подлокотнике. Сидевший рядом на низенькой табуретке Симеон старательно смазывал ее чем-то липким и полупрозрачным. Однако эта мазь не могла полностью скрыть сине-багровую и местами покрывшуюся страшного вида пузырями кожу, один вид которой заставил Юрия снова зажмуриться.

— Надеюсь, ты имел в виду не меня? — как всегда спокойно и чуть насмешливо спросил Ольховский. — Потерпи еще чуть-чуть, обезболивание сейчас подействует.

— Черт! — Златов заставил себя успокоиться. С ним явно все не так плохо, иначе он не сидел бы сейчас у Симеона в гостиной, а лежал в больнице лесной общины, опутанный капельницами. Ну или хотя бы в кровати у себя дома, окруженный недовольными родственниками, которых оторвали от дел, чтобы присматривать за больным. Значит, нечего сходить с ума — все с ним будет в порядке.

— У тебя все будет хорошо, — подтвердил его догадку молодой целитель. — Чувствительность я восстановил, мертвую ткань удалил, теперь надо только, чтобы кожа как следует зажила. Через несколько дней будешь в норме.