Пустой сосуд.

Это слово ударило меня, как разряд тока. Оно вонзилось в мозг, выжигая все, что было до этого. Все остатки воспоминаний Алекса, наемника из другого мира. Всю его прошлую жизнь, все его победы и поражения. Все это вдруг стало далеким, неважным, словно чужой, давно забытый сон.

Осталась только эта комната. Этот черный стол. И эти два лица, искаженные ненавистью и презрением.

В этот момент я перестал быть призраком в чужом теле. Я перестал быть Алексом, который по воле случая оказался в теле Кирилла.

Я посмотрел на своего отца. Потом на сестру. И впервые за все это время не почувствовал ни капли чужого, унаследованного страха. Только свою собственную, холодную, как лед, ярость.

Они были правы. Кирилл Стержнев был пустым сосудом. Жалким, слабым, сломленным юнцом, ни на что не годным. Но в своем высокомерии они совершили одну фатальную ошибку.

Они забыли, что любой сосуд можно чем-нибудь наполнить.

И я наполню его до краев. Не магией, которую они так ценят. А чем-то другим. Чем-то, чего они боятся гораздо больше. Умом, хитростью, стальной волей и знанием того, как ломать таких, как они.

Я больше не Алекс.

Я – Кирилл Стержнев.

И я заставлю их всех захлебнуться своими словами. Я заставлю их пожалеть о том дне, когда они назвали меня пустым. Это больше не было планом выживания в чужом мире. Теперь это моя единственная цель.

Тот «семейный ужин» закончился, не успев толком начаться. Отец, выплеснув на меня последнюю порцию ледяного презрения, резко встал и вышел. Полы его дорогой мантии взметнулись, словно крылья черной птицы. Гнев главы дома Стержневых был похож на вспышку сухого пороха – ослепительно, громко, но быстро. Лидия задержалась. Всего на пару секунд, но мне этого хватило. Она окинула меня взглядом, в котором смешались легкое удивление и привычная, въевшаяся в нее брезгливость, а затем бесшумно последовала за отцом. Я остался один в огромной, гулкой столовой, один на один с нетронутым ужином и звенящей тишиной.

К еде я так и не прикоснулся. Аппетита не было совершенно. Вернувшись в свои покои, по привычке посмотрел на столик у кровати. Там, как верный пес, меня ждала пузатая бутылка красного вина. Рука сама потянулась к ней. Старый Кирилл, тот избалованный аристократ, чье тело я теперь занимал, поступил бы именно так. Залил бы унижение сладким, дурманящим пойлом, чтобы проснуться утром с больной головой и снова ничего не помнить.

Я взял бутылку. Стекло приятно легло в ладонь. На мгновение я почти поддался. Но душа Алекса, наемника, выжившего в десятках передряг, взбунтовалась. Алкоголь – это слабость. Он туманит разум, замедляет реакцию. В моем старом мире за такую слабость платили жизнью.

– Нет, – прошептал сам себе.

С тихим стуком я поставил бутылку обратно на стол. А потом, с холодной, расчетливой злостью, схватил ее снова, подошел к ночному горшку и одним движением вылил все содержимое внутрь. Темно-красная жидкость заполнила комнату приторным запахом прокисшего винограда. Это был символический жест. Прощание с прошлым. Прощание с Кириллом.

На следующее утро я проснулся сам, без помощи слуг, задолго до того, как первые тусклые лучи пробились сквозь купол. Тело ломило, но голова была на удивление чистой. Я нашел в необъятном гардеробе самые простые штаны и рубаху, которые больше походили на одежду конюха, чем аристократа. Выйдя на середину комнаты, я сглотнул и заставил себя принять упор лежа.

– Один, – выдохнул, с неимоверным усилием отжимаясь от мягкого ковра. Руки задрожали, как у пьяницы. Тело, привыкшее к шелковым простыням и мягким креслам, начало вопить от такого насилия. – Два…

На третьем повторении руки предательски подогнулись, и я неловко ткнулся носом в пол. Пару минут просто лежал, вдыхая запах пыли и слушая, как бешено колотится сердце в груди. Мое старое тело, тело наемника Алекса, даже не заметило бы такой нагрузки. Я мог пройти полсотни километров в полной выкладке и после этого еще вступить в бой. А это… это просто мешок с костями, обтянутый нежной кожей. Бесполезный отброс.

– Жалкое зрелище, Стержнев, – пробормотал я в ковер. – Вставай, тряпка.

Собрав всю волю в кулак, я заставил себя подняться. Потом были приседания. Следом попытки качать пресс. Я делал все, что мог вспомнить из старой жизни, все, для чего не нужно было никакого оборудования. Спустя полчаса я без сил рухнул на пол, мокрый от пота с головы до ног. Мышцы горели так, будто их полили кислотой. Но сквозь эту адскую боль я почувствовал какое-то странное удовлетворение. Боль означала, что я еще жив. Что это хлипкое тело можно изменить. Превратить из дорогой вазы в смертоносный инструмент.

Так началась моя новая жизнь. Подъем до рассвета. Тренировка до тех пор, пока мышцы не начинали сводить судороги. Вместо горячей ванны – умывание ледяной водой из кувшина. За завтраком я съедал все, что ставили на стол, не обращая внимания на удивленные взгляды прислуги. Я перестал пить. Дни напролет проводил в библиотеке отца, зарывшись в книги. Не в романы и стихи, а в трактаты по истории, механике, алхимии. Во все, что маги считали «низким» ремеслом. На мое удивление, этот мир куда развитей, чем я думал. Не уровень моего прошлого, конечно, но и лучше, чем ничего.

Здесь алхимия тесно переплетена с механизмами. Големы, устройства, оружие. Есть и древнее ремесло. В книгах пишут, что очень давно случилась катастрофа. Оттого города и отделились от внешнего мира. Большая часть развития также осталась снаружи. А еще – под землей.

Моя перемена не осталась незамеченной. Слуги шарахались от меня в коридорах и перешептывались за спиной. Отец делал вид, что меня не существует. Но хуже всех была Лидия. Моя дорогая сестрица не верила в мое преображение. Она видела в нем какой-то подвох и теперь постоянно следила за мной.

Развязка наступила примерно через неделю. В дальнем крыле особняка я обнаружил заброшенный тренировочный зал. Пыльный, с пустыми стойками для оружия и парой старых манекенов, набитых соломой. Идеальное место.

Задержавшись здесь, я начал отрабатывать удары на одном из манекенов. Оружием послужила тяжелая железная кочерга из камина. Каждый замах отдавался болью в плече, но я упрямо продолжал. В каждый удар вкладывал свою злость на этот мир, на эту семью, на собственную беспомощность. А затем…

– Какое трогательное зрелище, – голос Лидии за спиной прозвучал как щелчок хлыста. Я вздрогнул и резко обернулся. Она стоит в дверях, изящно прислонившись к косяку. На ней легкое шелковое платье, совершенно неуместное в этой пыльной комнате.

– Что, братец, решил, если будешь усердно махать железкой, то станешь мужчиной? – добавила и медленно вошла в зал. Ее туфельки не издали ни звука. – Забавно. Это так похоже на чернь из Нижнего Города. Они тоже думают, что потные мышцы могут что-то решить.

Я не стал отвечать, лишь крепче сжимая кочергу. Дыхание сбилось, по лицу ручьями течет пот. На ее фоне я, наверное, выгляжу особенно жалко.

– Ты ничего не понимаешь, Лидия, – наконец выдавил из себя, пытаясь говорить ровно. – Дело не в силе. В дисциплине. Понятие, которое тебе, с твоим врожденным даром, незнакомо.

Она рассмеялась. Ее смех был похож на звон разбитого бокала – вроде и мелодично, а слух режет.

– Дисциплина? Не смеши меня, братец. Я прекрасно вижу, что ты делаешь. Ты пытаешься заменить грубой силой то, чего тебе не дала кровь. Пытаешься построить хибару из грязи там, где у всех нас возвышаются магические шпили. Это не дисциплина. Это отчаяние.

Она подошла ближе. Ее синие глаза насмешливо сверкнули.

– Хочешь, я покажу тебе, что такое настоящая сила? Та, которую не нужно вымаливать у своего тела часами тренировок?

Я даже не успел ответить. Она лениво взмахнула рукой в мою сторону. Кочерга в ладони мгновенно раскалилась докрасна. Я взвыл от боли и рефлекторно разжал пальцы. Железный прут с шипением упал на каменный пол, оставляя черный, дымящийся след.