Дальше следовал целый водопад розовых соплей о невыносимой тяжести бытия, жестокосердном отце и страстном желании сбежать куда-нибудь в поля, к ромашкам и закату. Письмо было не дописано. Видимо, автор в итоге предпочел излияниям на бумаге более тесное общение с бутылкой. Я скомкал пергамент и со злостью швырнул его в угол. Жалкий, инфантильный нытик.

И тут сознание пронзила короткая, острая вспышка чужой памяти. Не моей.

«Ты – позор нашего древнего рода, Кирилл! Пустышка! В твоих жилах течет не благородная магия предков, а помойная грязь!».

Перед глазами возникло лицо мужчины лет пятидесяти. Статного, властного, с пронзительными синими глазами. Отец. И тут же волна липкого, унизительного страха, жгучего, как раскаленное клеймо…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Чертовы остаточные воспоминания. Значит, у этого Кирилла деспотичный папаша-тиран, который шпынял его за отсутствие… магии? Что за чушь собачья? В моем мире магия – это сказки для детей и дешевые трюки для ярмарочных фокусников. Похоже, здесь все немного иначе.

Я заставил себя продолжить обыск. Распахнул огромный шкаф, и на меня вывалился целый гардероб попугая. Шелковые рубашки, бархатные камзолы, штаны всех мыслимых и немыслимых расцветок. Ничего практичного. Ничего удобного. И, разумеется, никакого оружия. Даже завалящего столового ножа. Этот парень, Кирилл, был опасен разве что для винных погребов и, возможно, печени местных служанок.

Внезапно в дверь деликатно постучали. Три коротких, неуверенных стука.

– Молодой господин Кирилл, вы уже проснулись? – раздался снаружи приглушенный, чуть скрипучий мужской голос.

Черт. Первый контакт с местными. Главное сейчас не проколоться.

Я откашлялся, стараясь придать голосу хоть немного властности, а не жалкого похмельного хрипа.

– Да. Войди.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату заглянул пожилой слуга в простой серой униформе. Худой, лысоватый, с усталым и абсолютно непроницаемым лицом. Он окинул быстрым взглядом царивший в комнате бардак, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Профессионал. Уважаю.

– Доброго утра, господин. Князь Родион Стержнев ожидает вас к полудню в своем кабинете. Он велел передать, что разговор будет… крайне неприятным.

Князь Родион. Отец. И снова короткая вспышка чужой памяти: пот на спине, дрожь в коленках, отчаянное желание провалиться сквозь землю или спрятаться под кроватью.

Я с усилием подавил это унизительное чувство.

Неприятный разговор? Ха. После того, как в тебя в упор стреляют из плазменного карабина, трудно найти в жизни что-то действительно неприятное.

– Хорошо. Можешь идти.

Слуга чуть поклонился, но с места не сдвинулся, продолжая стоять в дверях.

– Вам приготовить ванну, господин? И принести что-нибудь от головной боли?

Он ждал. И тут до меня дошло. Я должен назвать его по имени, но в моей новой башке абсолютно пусто. Я не знаю, как его зовут. Это провал. Надо импровизировать. А лучшая импровизация – это хорошо продуманное нападение.

Я уставился на него самым надменным взглядом, на который только было способно это смазливое лицо.

– Если мне что-то от тебя понадобится, я позову, – выдал ледяным тоном. – А теперь закрой дверь с той стороны.

Слуга на секунду замер. В его бесцветных глазах промелькнуло удивление, смешанное с… уважением? Видимо, обычно молодой господин Кирилл вел себя совершенно иначе. Наверняка начинал хныкать и жаловаться на головную боль, прося принести ему рассолу. Но мой приказной тон сработал безотказно.

Слуга молча поклонился еще раз и вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Кажется, пронесло. Но это был очень тревожный звоночек. Я здесь как сапер на минном поле. Любой неверный шаг, любое не то слово – и все, игра окончена.

Я снова подошел к зеркалу. Нет, оставаться здесь – самоубийство. Сидеть в этой золотой клетке, трястись от каждого шороха и ждать, пока меня выведут на чистую воду – худший из всех возможных планов. Отец, какая-то сестра, слуги, мифическая Изабелла… Все они знают настоящего Кирилла. Я же не знаю о нем почти ничего, кроме того, что он был жалким слабаком, алкоголиком и ничтожеством.

Решение пришло само собой. Единственно верное в моей ситуации.

Бежать. Прямо сейчас.

Выбраться из этого проклятого особняка, затаиться где-нибудь на самом дне этого города. Осмотреться, собрать информацию, понять, что это за мир и по каким правилам он живет.

Я выживал на десятках опаснейших заданий, в таких дырах, куда этот напыщенный князь побоялся бы даже плюнуть. Выживу и здесь.

Я быстро переоделся. Выбрал из всего этого павлиньего гардероба самое простое и неприметное: черные плотные штаны, темно-синюю рубаху и высокие кожаные сапоги. В ящике стола нашелся туго набитый кошель. Тяжелый. Как развязал его, заметил внутри золотые монеты. Отлично. Деньги – это свобода. В любом мире, в любое время.

Сунув кошель за пояс, кое-как пригладил волосы и в последний раз посмотрел в зеркало. В отражении по-прежнему чужой, незнакомый юнец. Но взгляд уже был мой. Холодный, собранный. Взгляд человека, который не собирается сдаваться. Просто не умеет.

– Что ж, Кирилл Стержнев, – усмехнулся я своему новому отражению. – Спасибо за тело. Постараюсь не угробить его в первый же день.

Подойдя к двери, я осторожно, на миллиметр, приоткрыл ее, выглядывая в длинный коридор. Пусто. Тишина. Отлично. Пора начинать новую жизнь. Или то жалкое подобие, что ее теперь заменяет.

Сбежать из особняка Стержневых оказалось на удивление просто. Я-то, по старой привычке, готовился к худшему: ждал магических сигнализаций, наткнуться на патруль молчаливых громил в коридоре или хотя бы услышать пронзительный визг какой-нибудь хитроумной ловушки. Но ничего этого не оказалось. Тишина.

Похоже, никому из обитателей этого пафосного дома и в голову не приходило, что Кирилл, их домашний слабак и алкоголик, способный бояться собственной тени, вдруг решит устроить побег. Его клетка, как я уже понял, была не из стали, а из страха и отцовского презрения. А на такие вещи у меня давно выработался стойкий иммунитет.

Я двигался по темным коридорам абсолютно бесшумно, словно призрак. Навыки, вбитые в мое старое тело годами службы, никуда не делись, хоть это новое, хлипкое тело и слушалось с неохотой. Стены здесь увешаны портретами предков. Целая галерея суровых бородатых мужиков и дам в пышных платьях. Все они смотрели на меня с одинаковым выражением плохо скрытого осуждения. Казалось, они вот-вот откроют рты и хором произнесут то самое слово, что уже ядом въелось в память этого тела: «Пустышка».

Я мысленно показал им всем средний палец и пошел дальше.

Дверь для прислуги нашел в дальнем, пыльном крыле дома. Она даже не была заперта. Толкнув ее, оказался на заросшем заднем дворе. В нос ударил влажный, прохладный воздух, пахнет сырой землей и чем-то кислым, как от сгнивших яблок. Я сделал несколько шагов, обогнул угол дома, чтобы выйти на улицу, и замер. Просто встал как вкопанный.

В моем мире над головой было бы ночное небо. Черное, с россыпью далеких огней-звезд. С яркой луной или рекламными голограммами, плывущими между небоскребами. Я ждал увидеть что-то подобное. Вместо этого наткнулся на крышу. Гигантскую, мать ее, крышу над всем городом.

Купол. Непроницаемый, едва заметно мерцающий потолок, который уходит к самому горизонту во все стороны. Сквозь него пробивается тусклый свет, отчего все вокруг кажется погруженным в сумерки. Возникает гнетущее чувство, будто ты заперт на дне огромной банки. У нас корпорации строили башни до небес, чтобы показать свою мощь. А эти идиоты, кем бы они ни были, решили просто отгородиться от неба. Масштаб этого безумия не укладывается в голове.

Сам город, Домозерск, как подсказала мне чужая память, оказался под стать своему небу. Дикая, невообразимая мешанина всего и вся. Сам город представляет из себя три огромные ступени, разделенные стенами и сильным склоном.