«Вернулся, блудный сын, – словно шептали они. – Поиграл в простолюдина и хватит. Знай свое место, пустышка».

Меня не повели в мои апартаменты, где я мог бы запереться и переварить случившееся. Нет, эскорт доставил прямиком в парадную столовую. От одного ее вида хмель, который я так усердно заливал в себя в «Морском еже», испарился без следа. Его сменила ледяная, звенящая трезвость и неприятный холодок где-то в солнечном сплетении. Это была не моя реакция. Это было тело Кирилла, которое по старой памяти сжимается теперь в ожидании удара.

Комната оказалась абсурдно огромной и давящей на голову своим великолепием. Длинный стол из полированного черного дерева, гладкий, как замерзшее озеро, мог бы с комфортом вместить пару десятков гостей. Но сейчас на нем накрыто всего три прибора. Три одиноких островка из сверкающего серебра и тончайшего фарфора в этой бесконечной черноте презрения.

Высокие окна задраены тяжелыми бархатными шторами, не пропускавшими даже тот сумеречный свет, что висит под куполом. Единственным источником освещения служат парящие под потолком магические сферы. Их мертвенный свет делает все вокруг похожим на декорации в дорогом морге. В камине, в пасти которого можно было бы целиком зажарить быка, темно и холодно. Тишина стоит такая, что я отчетливо слышу, как колотится сердце в этой слабой, чужой груди.

Два из трех подготовленных стульев уже заняты. Мой «отец», князь Родион Стержнев, и моя «сестра», Лидия.

Отец восседает во главе стола. В своей неизменной темной мантии, он даже не удостоил меня взглядом. Его взор устремлен куда-то в пустоту, а тонкие пальцы с ухоженными ногтями лениво постукивают по ножке серебряного кубка. Он походит на судью, который уже вынес приговор и теперь просто ждет, когда в зал введут осужденного. Рядом с ним, изящная и прекрасная, сидит Лидия. В отличие от отца, она смотрит прямо на меня. В синих глазах плескается откровенная, ничем не прикрытая насмешка. Она медленно поднесла к губам бокал с вином. Ее губы изогнулись в презрительной ухмылке.

Нет, это не семейный ужин. Это трибунал.

– Садись, – голос Родиона прозвучал ровно и безэмоционально, но от этого тона по спине пробежал холодок. Старый, въевшийся в тело рефлекс. Я подавил дрожь в коленях и молча опустился на стул напротив сестры, чувствуя себя мышью под взглядом двух кошек.

Слуги внесли блюда. Какое-то запеченное мясо, источавшее пряный аромат, идеально выложенные на блюде овощи, теплый хлеб. Они расставили еду на столе и так же бесшумно ушли. Никто не притронулся к пище. Тишина начала давить. Я чувствую себя как на допросе, где опытный следователь специально молчит, чтобы заставить подозреваемого заговорить первым и наделать ошибок. Что ж, в эту игру могут играть двое.

Я молча уставился в свою пустую тарелку, разглядывая собственное размытое отражение.

Первой, как я и ожидал, не выдержала Лидия.

– Ну что, братец, – ее голос показался мне мелодичным, но каждая нота была пропитана ядом. – Понравилось валяться в грязи с простолюдинами? Говорят, в «Кишках» подают замечательную похлебку из крысиных хвостов. Ты не пробовал? Уверена, тебе бы понравилось.

Я медленно поднял на нее глаза. В прошлой жизни за такие слова мне бы не пришлось даже ничего говорить. Одного моего взгляда хватило бы, чтобы стереть эту мерзкую ухмылку с ее лица. Но сейчас на нее смотрело смазливое, слабое лицо юнца. Она не боялась. Она наслаждалась каждой секундой своего превосходства.

– Нет, – спокойно ответил, удивляясь ровности собственного голоса. – Я предпочитаю заведения, где наливают что-нибудь покрепче. Похлебка плохо помогает забыться.

Лидия удивленно приподняла бровь. Кажется, она ожидала чего угодно: лепета извинений, слез, униженного молчания. Мой спокойный, нагловатый ответ явно выбил ее из колеи.

– Забыться? – в разговор вмешался отец. Он наконец-то соизволил посмотреть на меня. – И что же ты так отчаянно пытаешься забыть, Кирилл? Свою никчемность? Свой позор? Не трудись, это невозможно. Ты – живое напоминание об этом.

Он говорил это так, словно сообщал прогноз погоды. Просто констатация факта, не подлежащего обсуждению.

– Ты сбежал из дома, – продолжил отец, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди. – Ты, отпрыск великого дома Стержневых, был найден пьяным в дешевой забегаловке, в компании отребья. Ты мараешь наше имя. Плюешь на кровь своих предков.

– Наших предков, отец, – вставила Лидия со сладкой улыбкой. – Боюсь, до нашего дорогого брата дошла лишь самая мутная ее часть. Возможно, где-то в роду затесался конюх.

Я промолчал. Спорить с ними все равно что пытаться переубедить скалу. Им не нужен диалог. Им нужно шоу. Шоу моего унижения, где они в очередной раз докажут самим себе, что я – ничтожество. А они, великие носители магии – почти боги.

– Я думал, что хуже уже быть не может, – голос Родиона стал жестче, в нем зазвенел металл. – Я думал, что рождение сына без дара – это самое дно, которого достиг наш род. Но ты каждый день умудряешься копать глубже. Пьянство, общение с чернью… Что дальше? Приведешь в этот дом какую-нибудь портовую шлюху и назовешь ее своей невестой?

– Это было бы забавно, – фыркнула Лидия. – Представляю, какие бы у них родились дети. Наверное, они бы даже говорить не умели. Только мычать и пускать слюни. Впрочем, недалеко бы ушли от своего папаши.

Они говорят обо мне так, будто меня здесь не нет вовсе. Будто я не человек, а какой-то неудачный предмет мебели, мозолящий глаза. И в этот момент что-то во мне окончательно перегорело. Или, наоборот, встало на место.

Тот парень, Кирилл, которого они знали, сломался бы уже давно. Он бы рыдал, молил о прощении, клялся исправиться. Он бы дал им то, чего они хотят, – подтверждение своей абсолютной власти над ним. Но меня звали не Кириллом. Меня звали Алексом. И я не привык прогибаться.

Я медленно протянул руку и взял со стола нож. Не боевой кинжал, а обычный столовый нож для мяса. Тяжелый, серебряный, с гербом Стержневых на рукояти. Я повертел его в пальцах, ощущая непривычный вес металла. Отец и сестра замолчали, с недоумением глядя на мои действия.

– Этот город… – начал тихо, и мой собственный голос показался мне чужим. Более низким и твердым, чем обычно. – Огромная клетка. Вы сидите наверху, в своем шпиле, и мните себя богами. Но вы такие же заключенные, как и последний нищий в «Кишках». Вы боитесь того, что за куполом. Боитесь потерять свою магию, свою власть. Вы трясетесь над своей «чистотой крови», потому что без нее вы – пустое место.

Родион посмотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на языке кобольдов. На его лице впервые за вечер отразилось не презрение, а искреннее, глубокое изумление. Лидия перестала улыбаться, ее лицо стало напряженным и таким приятным.

– Ты… – прошипел отец, с трудом подбирая слова. – Как ты смеешь так говорить?!

– Я всего лишь называю вещи своими именами, – я положил нож на стол, но не отвел взгляда от него. – Вы говорите о позоре. Но настоящий позор – это не отсутствие магического дара. Настоящий позор – это слабость. И вы оба слабы. Ты, отец, слаб, потому что вся твоя сила – это дар, который ты не заслужил, а просто получил по праву рождения. Удача, не более. А ты, сестра, упиваешься своим превосходством над единственным человеком в семье, который не может тебе ответить магией. Знаешь ведь, что все остальные в миг поставят тебя на место. Как жалко.

В столовой повисла мертвая тишина. Воздух вокруг Родиона, казалось, начал потрескивать от статического напряжения. Его лицо из аристократически бледного стало багровым. Он медленно поднялся из-за стола, и я физически почувствовал, как по комнате прошла волна чистой, концентрированной силы. Магической энергии. Стаканы на столе едва заметно задрожали, а свет магических сфер на миг моргнул.

– Ты – ничтожество! – прорычал он. Голос напомнил раскат грома в закрытом помещении. – Ты смеешь говорить мне о силе? Ты, в котором нет ни капли дара! Ты не мой сын! Ты просто ошибка природы! Пустой сосуд, в который по недоразумению забыли влить силу! Позор моего рода!