Теперь она знала правду. Но эта правда просто уничтожила её.

— Если прогноз на 6–8 месяцев, — начала Марина, с трудом подбирая слова, которые застревали у неё в горле, — а ты узнал обо всём два месяца назад, это значит, что… что… — она не смогла договорить. В горле пересохло.

Глаза Матвея потемнели, в них отразился весь холодный ужас обречённости, который он, похоже, уже успел принять. Он говорил медленно, с усилием, словно каждое слово отнимало у него последние силы.

— Последние месяцы будут похожи на ад. Вряд ли это можно будет назвать жизнью. Ещё 2–4 месяца, а потом я… — он запнулся и отвернулся, чтобы Марина не увидела, как дрогнули его губы. — Я буду уходить понемногу.

— Умоляю, Матвей, давай попробуем химиотерапию! Пожалуйста, вдруг поможет? — не оставляла попыток Марина, — Хотя бы один курс! Может, повезёт, и ты станешь тем человеком, который выживет! Ведь если не попробуешь, не узнаешь!

— Я не хочу пробовать…

— Но почему⁈ Это же бред, вот так всё бросить! — из её груди вырвался крик, смешанный с горечью и непониманием.

— Я хочу жить, Марин. А не выживать. Хочу быть как все, — он до крови прикусил губу, сдерживая рвущиеся наружу слезы. Марина заметила это, и ей стало еще больнее. Ее руки дрожали, сжимались в кулаки, но она не могла протянуть их к нему, не понимала как.

Марина вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазав их по горячим щекам. Слова не шли, и взгляды не шли. Ничего. Тупое «ничего» поселилось в её сердце. На самом деле это «ничего» было всем — концентратом всех чувств, которые слились воедино, настолько переполняя её, что не могли найти выхода, превратившись в бесцветную, безвкусную, но тяжёлую, давящую кашу. Кашу, у которой было одно название: «ничего».

И помочь в этом могло только время, которого предательски не хватало.

— Я хочу побыть одна, — она выделила каждое слово, словно обрывая невидимую нить между ними, и пошла в другую, свободную комнату. Ей было невыносимо говорить ему такое, но видеть его и переживать всё это вместе с ним было ещё невыносимее. Ей, как и ему, было легче справиться с надвигающимся ужасом в одиночку или думать, что справишься в одиночку.

Она скрылась за дверью и сползла по ней на холодный пол, тихо плача, уткнувшись в колени. Слёзы текли ручьём, обжигая кожу, но не принося облегчения. Матвей остался стоять посреди комнаты, засунув руки глубоко в карманы.

Ему хотелось броситься за ней, обнять её, сказать, что это неправда, что он будет бороться, что он её не бросит. Но он знал, что солжёт. И что эта ложь причинит ещё больше боли. Он лишь сильнее сжал кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Горло сдавило спазмом. Он действительно причинил ей боль. Боль, которой он так старательно избегал с тех пор, как сам узнал приговор. Он никого и никогда не любил так сильно, как Марину. Почему мир оказался столь несправедлив, что именно их любви суждено было закончиться? И, увы, закончиться печально.

Почему-то сейчас ему вдруг вспомнилась осень. Эту осень он встретил без особого энтузиазма, не смотрел на листья, не любовался природой. Он не позволял лёгкой осенней тоске, этой сырости, завладеть собой. Тогда он ещё не знал, что это последняя осень в его жизни и другой ему просто не суждено увидеть.

Матвей посмотрел на дверь, за которой скрылась Марина. Эта их встреча, вчерашний поцелуй, сегодняшнее утро — всё это может стать последним. Его вдруг ударило осознание: всё это будет в последний раз. Всё, что он когда-либо делал, говорил, чувствовал, может стать в последний раз.

Он крепко зажмурился, но слеза всё равно выкатилась, обжигая щёку. В последний раз. В последний раз он видел её заплаканные глаза, в последний раз его сердце сжималось от её боли, в последний раз он чувствовал этот всепоглощающий страх. Чёрт, он действительно умирает, и ничего уже не поделаешь.

Они плакали: плакали в разных комнатах, плакали о разных сторонах одной и той же трагедии. Она оплакивала горькую несправедливость, его уход, их непрожитое будущее. Он оплакивал её слёзы, свою беспомощность, свою безжалостную судьбу. А потом плакать в одиночестве стало невыносимо.

Марина вышла из комнаты, в которой, казалось, за последние несколько часов высохли все её слёзы. Матвей сидел перед печью, вытянув ноги, и смотрел на разгоревшееся пламя в щели дверцы. Языки огня танцевали, отбрасывая причудливые тени на стены, словно пытаясь поглотить темноту. Марина молча подошла к нему.

Каждый шаг давался ей с трудом, словно она пробиралась сквозь толщу воды. Она остановилась за его спиной, не смея нарушить хрупкий покой, который, казалось, дарила Матвею огненная стихия. Из печи тянуло теплом — единственным источником уюта в этом разрывающемся на части мире. Тихонько, словно боясь спугнуть что-то хрупкое, она опустилась рядом. Уложила голову ему на бедро, чувствуя сквозь ткань его слабую дрожь. Он не отстранился. Не сказал ни слова. Лишь медленно, осторожно опустил ладонь на ее волосы, едва ощутимо поглаживая их.

— Мне страшно, — шепнула Марина. Её голос был хриплым и надломленным.

— Мне тоже, — так же тихо ответил Матвей, его голос звучал чуждо даже для него самого. — Очень страшно.

Матвей лёг на пол, закрыл глаза и почувствовал, как Марина придвинулась к нему, положила голову ему на грудь и прижалась всем телом.

Он приобнял её. Ему было физически тяжело: болезнь уже начала подтачивать его силы, кости ныли, любое положение тела казалось неудобным и сковывающим. Марина чувствовала его скованность, понимала, что ему нелегко, но не отстранялась. И он терпел.

Она знала, что спустя годы, когда всё закончится, она будет вспоминать именно этот момент. Не праздники, не подарки, а этот вечер на полу у печи. Невыносимую боль в каждой клеточке и это странное, горькое счастье — просто быть. Просто быть рядом, пока это «рядом» ещё существует.

Месяц спустя…

Время принято сравнивать с рекой. Говорят: «утекло», «унесло», «кануло в Лету». Но сколь обманчиво и льстиво это сравнение! Реку можно усмирить, её воды послушны воле человека: их заключают в гранитные берега, направляют в нужное русло, заставляют вращать тяжёлые жернова или замирать перед величественной плотиной.

В конце концов, реку можно осушить, оставив лишь безжизненное потрескавшееся дно.

Но время… Время — не вода.

Оно незримый, твёрдый, как алмаз, монолит, движущийся сквозь нас с неумолимостью небесного светила. Оно глухо к самым неистовым мольбам и слепо к самым горьким слезам.

В его ледяном спокойствии нет места сочувствию; оно не замедляет шаг, когда мы счастливы, и не ускоряет бег, когда мы изнемогаем от боли. Время — это единственный приговор, который обжалованию не подлежит.

Марина осознала это не сразу. Долгое время она пребывала в спасительном оцепенении, которое природа дарует душе, неспособной вместить в себя грядущую катастрофу. Но в тот вечер в тесной и душной московской квартире, её самообладание рухнуло.

Она плакала на груди у Жанны. Плакала долго, бессвязно, захлебываясь рыданиями, как обиженный ребёнок, который вдруг понял, что мир несправедлив.

Жанна, подставила своё крепкое, надёжное плечо. Она молчала, лишь мерно поглаживая Марину по волосам. Она была рядом, этого было достаточно.

Марина видела, как меняется Матвей, как черты его лица становятся острее, и в порыве отчаянного самоотречения пыталась не измениться сама.

Ей казалось, что если она заставит себя смотреть на него прежними глазами, если сохранит в своём сердце образ того, прежнего Матвея, то смерть отступит, смущённая такой непоколебимой верностью.

Но по ночам, когда город затихал, начинался настоящий ад. Марина замирала в темноте, прислушиваясь к его дыханию. Ей казалось, что каждый вдох дается ему с нечеловеческим усилием, и она в ужасе считала секунды до следующего выдоха.

Каждую ночь она мысленно хоронила его, измеряла шагами глубину своего будущего одиночества, а наутро просыпалась разбитой, с тяжелым сердцем, в котором не оставалось места для надежды, только для горькой преданности.