Она уже начала отстраняться, когда он вдруг сдался. Матвей перехватил инициативу с такой страстью, что у неё зашумело в ушах. Звуки поцелуев смешались с гулом огня в печи. Их тени на стене слились в одну причудливую фигуру.

Он рывком поднялся, увлекая её за собой и не прерывая поцелуя. Марина запрокинула голову, когда он, стянув с неё футболку, прижал её спиной к спинке дивана. Его горячие ладони начали жадно исследовать её тело, по которому он, очевидно, изголодался не меньше.

Но в какой-то момент реальность пробилась сквозь пелену страсти. Марина упёрлась ладонями ему в грудь, останавливая его.

— Я не понимаю… Что происходит? — прошептала она, тяжело дыша. — Ты то гонишь меня, то ласкаешь. Ты хочешь моё тело, но отказываешься открыть мне душу. Так нельзя, Матвей.

Он замер. Его взгляд мгновенно потух. Он отстранился так резко, что Марина чуть не упала, и ей тут же захотелось взять свои слова обратно.

— Завтра утром я отвезу тебя домой, — отрывисто бросил он, подбирая свой свитер с пола. — Можешь занять любую свободную комнату.

Он ушел, оставив её одну в пустой комнате.

Марина встряхнула головой, пытаясь осознать реальность происходящего. Она медленно растянулась на диване, натягивая на себя колючий шерстяной плед. Глядя на затухающие угли в печи, она сжала кулаки.

Как Жанна сказала: если судьба сводит их снова, значит, жизнь еще не закончила этот сценарий. Что ж, раз так — она сама станет этой судьбой. Она не уедет завтра. Она не сдвинется с места, пока не вытрясет из этой «скалы» всю правду до последнего слова.

Сумерки вползали в дом вместе с промозглой сыростью. Марина проснулась неестественно поздно — небо за окном уже окрасилось в тона уходящего дня. В комнате было зябко. Она долго не решалась высунуть руку из-под тяжелого шерстяного пледа, кутаясь в него и пытаясь сохранить остатки сна и тепла.

Наконец, преодолев лень, она встала. Босые ноги тут же обожгло холодом пола, и Марина невольно поморщилась. Накинув на плечи одеяло, она подошла к окну. Там, во дворе, Матвей рубил дрова. Удары топора раздавались глухо, размеренно, ритмично.

Марина несколько секунд заворожённо наблюдала за ним. В голове не укладывалось: как человек в здравом уме мог променять комфорт городской квартиры, блеск огней и привычный уют на это суровое отшельничество? Тяжёлый физический труд, холод, одиночество… Что заставило его сбежать?

«Его либо шантажируют, либо он от кого-то скрывается», — пронеслось у неё в голове.

Бесшумно, она проскользнула в его комнату. Сердце бешено колотилось. Она чувствовала себя неудачливой шпионкой, но любопытство и тревога были сильнее страха быть пойманной. Должно же быть хоть что-то, что объяснит этот абсурд.

Она начала с комода. Пальцы мелко дрожали, перебирая стопки вещей. Документы… Паспорт, бумаги на дом — вроде бы всё в порядке. Она открыла старый ноутбук, надеясь найти переписку или скрытые файлы, но рабочий стол встретил её девственной чистотой. Пусто.

От спешки она стала неуклюжей. Марина начала выдвигать ящики один за другим, и дерево жалобно скрипело под её напором. Листы бумаги выпадали из влажных от волнения рук и рассыпались по полу. Она торопливо собирала их, оглядываясь на окно и боясь, что стук топора прекратится.

— Нашла?

Марина вздрогнула так сильно, что едва не перевернула стопку бумаг. Матвей стоял в дверном проёме. Он вошёл совершенно бесшумно, и в его облике — в этой пыльной куртке, с покрасневшими от холода руками — не было ни капли угрозы. Только бесконечная, изматывающая усталость.

— Нет, — выдохнула она, выпрямляясь и чувствуя, как пылают её щёки. Вина и стыд жгли не хуже мороза.

— Посмотри в третьем ящике, — тихо произнёс он.

Марина замерла. Она уже мельком просматривала его, видела какие-то медицинские бланки, но не придала им значения. Она с подозрением выждала полминуты, глядя в его спокойные глаза, а затем, поддавшись необъяснимому порыву, снова наклонилась к комоду.

— Синяя папка, — подсказал он, не двигаясь с места.

Пальцы нащупали плотный пластик. Марина вытащила папку и раскрыла её. На неё смотрели сухие строчки отчётов, печати клиник и графики. Она вглядывалась в текст, но сознание отказывалось складывать буквы в слова. Термины казались непонятными шифрами: «аденокарцинома», «биопсия», «гистология», «КТ-признаки вторичного поражения»…

Буквы поплыли перед глазами. Холодный воздух в комнате вдруг стал густым и вязким, его не хватало. Она боялась поднять взгляд. Боялась спросить.

— У меня рак, — буднично, почти обыденно произнёс Матвей.

Он прошёл в комнату и сел на край кровати. Марина застыла со стопкой бумаг в руках. Она не шевелилась и не дышала. Матвей горько усмехнулся про себя — он уже видел такую реакцию. Шок. Оцепенение. Жалость.

Он сам так просидел добрый час в коридоре онкоцентра, глядя в стену и не веря, что это происходит с ним. Но сейчас эта немая сцена ударила по нему больнее, чем диагноз. Это молчание напоминало ему: с этого момента он больше не «просто Матвей». Он — смертник. Объект для сочувствия.

Марина внезапно шумно набрала в лёгкие воздух и… с размаху влепила ему звонкую пощёчину.

Матвей пошатнулся от удара. Этого он ожидал меньше всего. Сила, с которой она ударила, была ей совершенно не свойственна — в этот жест она вложила весь свой страх, весь гнев и всё неприятие этой страшной правды.

— А теперь мы с тобой поговорим, — отчеканила она. Её голос больше не дрожал.

Матвей коснулся горящей щеки. Он увидел в её глазах не жалость, а ярость. И, как ни странно, это одновременно задело его и принесло странное облегчение. Она не собиралась оплакивать его раньше времени.

Марина прошла мимо него, обдав холодом и запахом своих духов, которые в этом доме казались чем-то из другой жизни. Он покорно последовал за ней на кухню, чувствуя себя так, словно должен оправдываться, хотя виноват был лишь в собственной слабости.

— Я затоплю печь, — глухо сказал он, чтобы хоть чем-то занять руки и отсрочить неизбежное.

Марина лишь коротко кивнула, не глядя на него. Она тоже боялась начинать этот разговор.

Огонь в печи разгорелся быстро, словно сегодня печь решила проявить милосердие. Вскоре по дому поплыл аромат березовых дров и живого тепла. Марина сидела на диване, и её руки постоянно меняли положение: она то сжимала кулаки, то теребила край пледа, то поправляла волосы. Это была высшая степень её нервного напряжения.

Они сели на диван по разные стороны, разделенные пропастью в несколько метров и одной страшной папкой. Матвей мял пальцы, глядя на танцующие блики огня.

— Узнал два месяца назад, — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Сначала просто было плохо. Думал стресс, желудок… откладывал всё «на потом». А потом прижало так, что пошёл. И вот… Аденокарцинома поджелудочной железы. Третья стадия. Метастазы… кажется, в печени или лёгких, я уже не вникал.

Он попытался усмехнуться, чтобы голос звучал легче и бодрее.

— Я подумал: «Чёрт, теперь придётся бриться налысо». Глупо, правда? А потом мне объяснили цифры. В моём случае… выживаемость составляет шесть-восемь месяцев.

Марина судорожно закрыла лицо ладонями. Но Матвей продолжал, его прорвало.

— Предложили химию. Я снова подумал о тебе, не хотелось, чтобы ты видела меня лысым и слабым. Но оказалось, что всё ещё хуже. С химией я проживу, может, год. Если очень повезёт — полтора. Но только двадцать процентов пациентов реагируют на такое лечение. Побочные эффекты от этой дряни выжигают изнутри быстрее, чем сама болезнь. Я превращусь в овощ, прикованный к капельнице, и проведу в таком состоянии на полгода больше, чем если бы просто жил.

Он выдохнул, глядя ей прямо в глаза.

— Я отказался от лечения.

— Нет! — резко оборвала его Марина. — Ты не можешь так просто сдаться!

— Могу, — так же твёрдо ответил он. — Я не буду лечиться.

Марина вскочила, её начало трясти.