— Ты должен согласиться! Слышишь? Это лучше, чем просто сидеть здесь и ждать конца! Ты трус, раз сбежал сюда и бросил всех. Люди борются за каждый день, за каждую минуту ради своих близких! Полгода это огромный срок! — Она почти кричала, но это был крик отчаяния, попытка заглушить логику эмоциями. — Выход есть всегда! Нужно бороться!

Матвей поднял на неё тяжёлый, бесконечно спокойный взгляд. Тот самый взгляд человека, который уже переступил черту.

— Выход есть, Марина, — тихо произнёс он. — Но для меня он, увы, единственный. Смерть. И я хочу встретить её человеком, а не медицинским заключением в больничной палате.

— Нет! — Марина отпрянула, словно от удара. В её глазах вспыхнул отчаянный, яростный протест. — Нет, Матвей, это самый лёгкий путь. Если наша медицина бессильна, мы поедем в Германию, в Израиль, в Штаты… Куда угодно! Деньги это просто бумага, мы найдём любую сумму. Наука не стоит на месте, каждый день появляются новые протоколы, экспериментальное лечение, новые лекарства… Мы должны попробовать всё! Нельзя просто сидеть здесь и ждать конца, как будто ты уже сдался!

С каждым словом её голос становился всё выше, пока не сорвался. Из глаз хлынули слёзы, обжигая щёки, но она не вытирала их, не замечала их.

Матвей медленно поднялся. Его движения были осторожными, словно он боялся растратить остатки сил. Он встал прямо перед ней, но не коснулся, между ними всё ещё стояла невидимая стена длиной в два месяца лжи.

— Вот поэтому… — он на мгновение закрыл глаза. — Поэтому я и не хотел, чтобы ты знала.

— Почему «поэтому»⁈ — Марина всплеснула руками, её душила обида. — Потому что я люблю тебя? Потому что я готова ради тебя на все?

— Потому что ты пытаешься меня спасти, — одними губами прошептал он. — Потому что теперь для тебя рак это «мы». — Он едва заметно покачал головой. — Но нет, Марин. Это «я» болен. А ты здорова. И я не хочу, чтобы ты или кто-то ещё видел меня таким.

— Каким? — её голос дрожал.

— Я хочу, чтобы ты запомнила меня мужчиной. Здоровым, сильным, таким, каким ты хотела меня видеть. А не немощным телом, угасающим на простынях. Я просто хочу уйти раньше, от болезни или от того, что больше не в силах никого видеть. Для меня разница невелика, а вот для вас… — Он замолчал, подбирая слова, которые казались ему правильными, но на самом деле были лишь ширмой. — Не нужно, чтобы кто-то винил себя. Чтобы ты взвешивала каждое слово, боясь меня задеть.

Сердце Матвея разрывалось, но он заставлял себя говорить холодным, «автопилотным» тоном. Он понимал: с этого момента он перестал быть для Марины просто мужем. Теперь он — «тот, кто скоро умрёт». Тот, с кем нельзя быть настоящей, с кем нужно играть в фальшивый оптимизм, чьи капризы нужно терпеть, потому что «ему и так недолго осталось». Эта жалость была для него хуже самой смерти.

— Ты бросил меня… — Марина с ужасом смотрела на него, вспоминая последние недели. — Ты нанял ту актрису, чтобы она сыграла твою любовницу. Ты разыграл этот дешёвый спектакль, чтобы я тебя возненавидела? Ты спрятался здесь, в этой глуши, один… Ты правда думал, что мне станет легче, если я узнаю обо всём после твоих похорон?

— Да, — твёрдо ответил он, хотя в глубине души эта уверенность уже давно пошатнулась. — Потому что тогда ты успела бы остыть ко мне. Обида помогла бы тебе пережить потерю. Ты бы думала, что вселенная наказала меня за предательство. А теперь… теперь я обрек тебя на сострадание. На мучительное ожидание. Я этого не хотел.

— Но ты сказал Жанне! — Марина сорвалась на крик, и её плечи затряслись от рыданий. — Почему ей да, а мне нет? Почему, Матвей? Ты отобрал у нас время. Ты всё решил за меня! Это несправедливо… Это чертовски нечестно! Ты сдался, даже не начав бой!

Она стояла в шаге от него, но так и не решилась сократить дистанцию. Воздух между ними словно наэлектризовался.

— Жанне плевать, — глухо отозвался Матвей. — Она поплачет для приличия или за компанию с тобой, но её жизнь не остановится ни на секунду. А твоя да. Я слишком хорошо тебя знаю, Марина. Ты бы сгорела вместе со мной.

Их разговор превратился в сухой допрос: вопрос — ответ. Марина задыхалась от ярости. Она не хотела принимать эту реальность, не хотела верить, что человек, которого она считала несокрушимым, просто сложил оружие. Она хотела, чтобы он грыз землю, чтобы он цеплялся за каждый вдох ради неё. А он… он просто сбежал.

Матвей смотрел на неё и не знал, что делать. Два месяца назад, когда врач будничным тоном огласил ему приговор, Матвей не стал проходить через стадии принятия. Он не торговался с Богом, не впадал в депрессию. Он просто сразу шагнул в пустоту. Он боялся признаться даже самому себе, как сильно ему страшно.

Он прочитал сотни статей, посмотрел фильмы о больных и даже тайком ездил в онкологические центры, наблюдая за людьми через стекло. Он видел тех, кто проходил химиотерапию.

Один старик сказал ему: «Химиотерапия — это когда в твои вены заливают раскалённую лаву, и ты молишься, чтобы она поскорее выжгла тебя дотла». Он видел их тошноту, их серые лица и, что хуже всего, их надежду. Жалкая, измученная надежда, которая заставляла их месяцами страдать ради двух лишних недель бредового существования.

Матвей не хотел этой борьбы. Если цена выживания — превращение в овощ, он выбрал отступление. Он считал это милосердием, но в глубине души понимал, что он трус. Он бежал не от боли, а от единственного имени, которое шептал в ночном бреду. Марина.

Самым невыносимым для него была не смерть. А жалость в её глазах.

Он лгал всем. Просил родителей молчать. Он возводил баррикады из лжи, надеясь, что Марина его не найдёт, и в то же время — втайне, по-детски — мечтая, чтобы она всё-таки ворвалась в его убежище. Чтобы он наконец упал перед ней на колени и закричал: «Почему я⁈»

А теперь она здесь. Мечется по комнате, пытаясь решить уравнение, в котором изначально была заложена ошибка.

— Твои родители… они знают? — спросила Марина, пытаясь хоть на мгновение отвлечься от собственной боли.

— Да.

— О боже… Они, наверное, в ужасе. Бедные люди…

Матвей горько усмехнулся.

— В ужасе, Марин. В ужасе от того, что по документам наша квартира после развода досталась тебе. И взять с меня теперь… абсолютно нечего.

В этом мире, где родители оплакивали не сына, а упущенную выгоду, Марина была единственным живым, настоящим существом. Единственным человеком, чья любовь была для него и спасением, и самым тяжёлым наказанием.

Марина почувствовала, как мир у неё под ногами рушится. Слова застряли в горле вязким комом, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Все звуки померкли, остался лишь низкий гул в ушах, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу. Нет, не колотящемуся. Застывшему. Окаменевшему. Она чувствовала, как кровь стынет в жилах, превращаясь в вязкую смолу. Нет, она была к этому не готова. Никто не мог быть к такому готов. Всё это было неправильно. Чудовищно неправильно.

— Нет, Матвей, нет… — выдох на грани шёпота, — нужно ещё раз пройти обследование. В других больницах, у других врачей. Это может быть ошибка, — отчаянная надежда цеплялась за каждое слово, за каждый звук собственного голоса, лишь бы не дать чёрной бездне поглотить её. Это должна быть ошибка, просто обязана быть!

— Это не ошибка, — его голос был сухим. В нём не было ни злости, ни упрёка, только глухое, оглушающее смирение.

Марина подняла на него заплаканные, опухшие глаза и встретилась взглядом с его тёмными, глубокими, как сама ночь, глазами. В их глубине плясали тени, неведомые ей до сих пор. Ей было до жути стыдно за свою беспомощность, страшно от надвигающейся пустоты и странно от собственного ничтожества перед этим приговором. За то, что она ничего не могла сделать, абсолютно ничего.

Все её усилия, какой бы сильной ни была её любовь, какие бы чувства ни бушевали в ней, окажутся напрасными. Её любовь бесполезна, её чувства жалки и никому не нужны. Словно подхваченная мощным течением, она стремилась узнать всё в подробностях, каждую его эмоцию, каждое движение бровей, каждый оттенок чувств, которые бушевали и, как она знала, бушуют в нём до сих пор.