Что же это такое? Карлик задумался на минуту, оглядел комнату. Странно: каждый предмет здесь имеет как будто своего двойника за этой невидимой стеной светлой воды. Здесь картина – и там картина; здесь канапе – и там канапе. Здесь спящий Фавн лежит в алькове у дверей – и там, за стеною, дремлет его двойник; и серебряная Венера, вся залитая солнцем, протягивает руки к другой Венере, такой же прелестной, как она.

Что это?.. Эхо? Однажды в долине он крикнул, и эхо откликнулось, повторило за ним все слова. Может быть, эхо умеет передразнивать и зрение, как оно умеет передразнивать голос. Может быть, оно умеет создать другой мир, совсем как настоящий. Но могут ли тени предметов иметь такие же, как предметы, краски, и жизнь, и движение? Разве могут?..

Он вздрогнул и, взяв со своей груди прелестную белую розу, повернулся и поцеловал её. У чудовища оказалась в руках такая же роза, точно такая же – лепесток в лепесток. И оно точно так же целовало её и прижимало к сердцу с безобразными жестами.

Когда истина вдруг открылась ему, он с диким воплем отчаяния кинулся, рыдая, на пол. Так это он сам – такой урод, горбатый, смешной, отвратительный? Это чудовище – он сам; это над ним так смеялись дети, и маленькая Принцесса тоже; он-то воображал, что она любит его, а она просто, как другие, потешалась над его безобразием, над его уродливым телом. Почему не оставили его в лесу, где нет зеркала, которое бы сказало ему, как он уродлив и гадок? Почему отец не убил его, вместо того чтобы продать его на позор? По щекам его струились горячие слёзы. Он изорвал в клочки белый цветок; барахтавшееся на полу чудовище сделало то же и разбросало по воздуху лепестки. Оно пресмыкалось на земле, а когда он смотрел на него, оно тоже смотрело на него, и лицо его было искажено страданием. Он отполз подальше, чтоб не видеть его, и закрыл руками глаза. Как раненый зверёк, он уполз в тень и лежал, тихо стеная.

В это время через дверь с террасы в комнату вошла Инфанта со своими гостями и увидала безобразного Карлика, который лежал на полу, колотя скрюченными пальцами; это было до того фантастически нелепо, что дети с весёлым смехом обступили его – посмотреть, что он такое делает.

– Его пляски были забавны, – сказала Инфанта, – но представляет он ещё забавнее. Почти так же хорошо, как марионетки, только, разумеется, не так естественно.

И она обмахивалась своим огромным веером и хлопала в ладоши.

Но маленький Карлик даже не взглянул на неё; его рыдания постепенно стихали. Вдруг он как-то странно подпрыгнул и схватился за бок. Потом упал и вытянулся без движения.

– Это у тебя очень хорошо получилось, – сказала Инфанта, подождав немного, – но теперь ты должен потанцевать для меня.

– Да, да, – закричали все дети, – теперь вставай и танцуй, потому что ты ничуть не хуже барбарийской обезьянки, даже забавнее.

Но маленький Карлик не откликался.

Инфанта топнула ножкой и кликнула дядю, который гулял с Камергером по террасе, читая депеши, только что полученные из Мексики, где недавно учреждена была святая инквизиция.

– Мой смешной маленький Карлик капризничает и не хочет вставать. Поднимите его и велите ему танцевать для меня.

С улыбкой переглянувшись, они вошли в комнату, и Дон Педро нагнулся и потрепал Карлика по щеке своею вышитой перчаткой:

– Изволь плясать, petit monstre[179], изволь плясать. Наследная принцесса Испании и обеих Индий желает, чтоб её забавляли.

Но маленький Карлик не шевелился.

– Его надо отстегать хорошенько, – устало молвил Дон Педро и опять ушёл на террасу.

Но Камергер с озабоченным видом опустился на колени перед маленьким Карликом и приложил руку к его груди.

А минуту спустя пожал плечами, поднялся и, низко поклонившись Инфанте, сказал:

– Mi bella Princesa, ваш забавный маленький Карлик никогда больше не будет плясать. Как жаль! Он так безобразен, что, пожалуй, рассмешил бы даже Короля.

– Но почему же он никогда больше не будет плясать? – смеясь, спросила Инфанта.

– Потому что у него разбилось сердце.

Инфанта нахмурилась, и её прелестные розовые губки сложились в хорошенькую надменную гримаску.

– На будущее время, пожалуйста, чтобы у тех, кто приходит со мною играть, не было сердца! – крикнула она и убежала в сад.

Однажды два бедных дровосека пробирались домой через густой сосновый лес. Была зима и невероятно холодная ночь. Густой снег лежал на земле и на ветвях деревьев. Мороз так и обламывал молодые ветки, которые задевали дровосеки, пробираясь по тропинке. Когда дровосеки подошли к горному потоку, тот неподвижно висел в воздухе: ледяной царь поцеловал его.

Было так холодно, что даже звери и птицы не знали, как быть.

– Уф, – ворчал волк, ковыляя по валежнику с поджатым хвостом, – прямо чудовищная погода. Куда смотрит правительство!

– Цить-цить-цить, – щебетали зелёные коноплянки. – Старуха земля умерла, и её одели в белый саван.

– Земля собирается замуж, и это её подвенечное платье, – шептали друг другу горлицы. Их маленькие розовые лапки совсем окоченели, но они считали своим долгом смотреть на вещи с романтической точки зрения.

– Глупости! – проворчал волк. – Говорю вам, во всём виновато правительство. Если вы не верите мне, я вас съем. – У волка был практический ум, и он никогда не лез в карман за доводами.

– Что касается меня, – сказал дятел, врождённый философ, – я не придерживаюсь анатомической теории. Всё таково как оно есть: сейчас ужасно холодно.

Действительно было ужасно холодно. Маленькие белки, жившие в дупле высокой ели, тёрли друг другу носики, чтобы согреться, а кролики свернулись клубком в своих норах и не решались даже высунуться оттуда.

Единственные, кто, казалось, были довольны, – это большие рогатые совы. Их перья совсем окаменели от инея, но им было всё равно, совы ворочали своими огромными жёлтыми глазами и перекликались друг с другом в лесу:

– Ту-вить! Ту-вить! Ту-вить! Ту-вуу! Какая великолепная погода!

Всё дальше и дальше шли дровосеки, дуя изо всех сил на пальцы и топая большими, окованными железом сапогами по затвердевшему снегу. Раз они провалились в глубокий сугроб и выкарабкались из него белыми, как мельники, работающие с жерновами. Другой раз они поскользнулись на твёрдом гладком льду замёрзшего болота и рассыпали дрова, пришлось их собирать и снова связывать. В какой-то момент дровосекам показалось, что они заблудились, и ужас охватил их, так как они знали, что вьюга жестока с теми, кто засыпает в её объятьях. Дровосеки поручили себя доброму святому Мартину, покровителю путешественников, вернулись немного назад и осторожно продолжили свой путь, пока наконец не вышли на опушку леса и не увидели внизу, далеко в долине, огни деревушки, в которой жили.

Дровосеки так обрадовались своему избавлению, что расхохотались. Земля показалась им серебряным цветком, а Луна – цветком из золота.

Но, отсмеявшись, дровосеки погрустнели, так как вспомнили о своей бедности, и один из них сказал:

– Зачем мы веселимся, зная, что жизнь создана для богатых, а не для таких, как мы. Лучше б мы умерли от холода в лесу или какой-нибудь дикий зверь напал и разорвал нас.

– Правда, – ответил его товарищ, – много дано одним и мало другим. Несправедливость делит мир, и поровну поделена лишь печаль.

В то время, как они жаловались друг другу на нищету, случилась странная вещь. С неба упала яркая, прекрасная звезда. Она скользнула по небу, миновала по пути другие звёзды, и пока дровосеки в изумлении следили за ней, опустилась за ивами около овчарни – на расстоянии не дальше, чем на бросок камня.

– Вот горшок золота для того, кто сумеет найти его, – крикнули дровосеки и бросились бежать – так жаждали они золота.

Один из них мчался быстрее другого, обогнал товарища и протиснулся сквозь стволы ив. И что же? Действительно, какой-то золотой предмет лежал на белом снегу. Дровосек поспешил к нему, нагнулся и ощупал руками – это были бесчисленные складки плаща из золотой парчи, затканного звёздами. Дровосек крикнул товарищу, что нашёл клад, упавший с неба, и они вместе уселись на снегу, чтобы поделить между собой золото. Но увы! Ни золота не оказалось в плаще, ни серебра, ни другого сокровища – в плащ был завёрнут маленький спящий ребёнок.