Как-то он даже видел замечательную процессию, извивавшуюся, как змея, по длинной пыльной дороге, ведущей в Толедо. Впереди шли монахи, сладостно пели и несли яркие хоругви и золотые кресты, за ними в серебряных латах, с мушкетами и пиками шли солдаты, а посреди солдат – трое босоногих людей с зажжёнными свечами в руках и в странной жёлтой одежде, сплошь разрисованной какими-то удивительными фигурами. Уж в лесу-то есть на что посмотреть; а когда она устанет, он отыщет для неё мягкое ложе из мха или же понесёт её на руках, потому что он ведь очень сильный, хоть и сам знает, что невысок ростом. Он сделает ей ожерелье из красных ягод брионии, которые так же красивы, как те белые ягоды, что нашиты у неё на платье; а если ей надоест это ожерелье, она может его бросить, и он найдёт ей другое. Он будет приносить ей чашечки от желудей, и покрытые росой анемоны, и крохотных светлячков, которые будут искриться, как звёзды, в бледном золоте её волос.
Однако где же она? Он спросил об этом Белую Розу, но та не ответила. Весь дворец, казалось, спал, и даже там, где ставни не были заперты, окна были завешены от яркого солнца тяжёлыми занавесями. Карлик обошёл кругом весь дворец, ища, как бы пробраться внутрь, и наконец заметил небольшую открытую дверь. Он проскользнул туда и очутился в роскошной зале – увы! – гораздо более пышной, чем лес: там всюду было столько позолоты и даже пол выстлан большими цветными камнями, уложенными в какие-то геометрические фигуры. Но маленькой Инфанты там не было; были только странные белые статуи на пьедесталах из яшмы, смотревшие на него с какой-то странной улыбкой печальными пустыми глазами.
В конце залы висела богато расшитая занавесь из чёрного бархата, усеянная солнцами и звёздами – любимый узор короля, – да и чёрный цвет был его самый любимый. Может быть, она спряталась за этой занавесью? Во всяком случае, надо взглянуть.
Он тихонько подкрался к портьере и отдёрнул её. Нет, за портьерой была только другая комната, и она показалась ему ещё красивей той, откуда он только что вышел. Стены здесь были увешаны зелёными гобеленами со множеством фигур, изображавших охоту, – произведение фламандских художников, потративших больше семи лет на эту работу. Некогда это была комната Иоанна Безумного – помешанного короля, который так страстно любил охоту, что в бреду нередко пытался вскочить на огромного вздыбившегося коня, вытканного на гобелене, стащить со стены оленя, на которого кидались большие собаки, затрубить в охотничий рог и заколоть ножом убегающую бледную лань. Ныне эта комната была превращена в залу совета, и на стоявшем посреди неё столе лежали красные портфели министров с тиснёными испанскими золотыми тюльпанами, а также гербами и эмблемами Габсбургов.
Маленький Карлик в изумлении озирался вокруг и даже немножко побаивался идти дальше. Странные безмолвные всадники, скакавшие так быстро и бесшумно по длинным лесным дорогам, напоминали ему страшных призраков – о них он слыхал от угольщиков, – компрачикосов, которые охотятся только ночью и если встретят человека, то превратят его в оленя и затравят насмерть. Но он вспомнил о маленькой Инфанте, и это придало ему мужества. Ему хотелось застать её одну и сказать ей, что он её тоже любит. Быть может, она в смежной комнате?
По мягким мавританским коврам он неслышно перебежал через комнату и распахнул дверь. Нет, и там её не было. Комната была совершенно пуста.
То была тронная зала, служившая для приёма иностранных послов, когда Король – что в последнее время случалось не часто – соглашался дать им личную аудиенцию; в этой самой зале много лет назад были приняты посланники из Англии, явившиеся сватать свою королеву, тогда одну из католических владык Европы, за старшего сына Императора. Стены здесь были обтянуты кордуанской золочёной кожей, а с чёрно-белого потолка свешивалась тяжёлая люстра в триста восковых свечей. Под большим балдахином золотой парчи, на котором были вышиты мелким жемчугом кастильские львы и башни, стоял самый трон с наброшенным на него роскошным покрывалом из чёрного бархата, затканного серебряными тюльпанами и украшенного пышной бахромой из серебра и жемчуга. На второй ступени трона стояла скамеечка с подушкой из серебряной парчи, на которой преклоняла колена Инфанта; а ещё пониже и уже не под балдахином – кресло для папского нунция – единственного, кто имел право сидеть в присутствии Короля во время публичных церемоний, и кардинальская шапка его с плетёными алыми кистями лежала спереди на красном табурете. Против трона на стене висел портрет Карла V, изображённого во весь рост, в охотничьем костюме, с большою собакой; а всю середину другой стены занимал портрет Филиппа II, принимающего дары от Нидерландов. Между окон стоял шкафчик чёрного дерева с инкрустацией из слоновой кости и резьбой, воспроизводившей гольбейновскую Пляску Смерти, которая, говорили, была сделана рукой самого знаменитого мастера.
Но Карлика не слишком занимало всё это великолепие. Он не отдал бы своей розы за все жемчуга балдахина, не отдал бы даже одного белого лепестка её за самый трон. Ему нужно было совсем другое – повидать Инфанту, прежде чем она снова сойдёт в павильон, и попросить её уйти вместе с ним, когда он кончит танец. Здесь, во дворце, воздух тяжёлый и спёртый, а в лесу дует вольный ветер и солнечный свет играет на трепетных листьях, словно перебирая их золотыми руками. Там, в лесу, есть и цветы, – быть может, не такие пышные, как в дворцовом саду, но зато аромат их нежнее: ранней весной – гиацинты, что заливают багряной волной прохладные долы и холмы, поросшие травою; жёлтые первоцветы, что гнездятся целыми семьями среди узловатых корней старого дуба; светлый чистотел и голубая вероника, золотые и лиловые ирисы. А на орешнике распускаются серенькие серёжки, и наперстянка никнет под тяжестью своих пёстрых чашечек, облепленных пчёлами. Копья каштанов покрыты белыми звёздочками, и луны боярышника бледны и прекрасны. Да она обязательно уйдёт с ним – только бы ему найти её. Она уйдёт с ним в прекрасный лес, и он целыми днями будет плясать для её удовольствия. При одной мысли об этом глаза его засветились улыбкой, и он перешёл в соседнюю комнату.
Из всех комнат эта была самая светлая и самая красивая. Стены её были обтянуты алой камчой, расшитой птицами и хорошенькими серебряными цветочками; мебель была вся из литого серебра, с фестонами из цветочных гирлянд и раскачивающимися купидонами. Две большие ширмы, на которых были вышиты павлины и попугаи, отгораживали огромные камины, а пол, из оникса цвета морской воды, казалось, уходил в бесконечность. И в этой комнате Карлик был не один. На другом конце залы, в дверях, стояла какая-то маленькая фигурка и наблюдала за ним. У него забилось сердце; крик радости сорвался с его уст, и он вышел на свет. Одновременно с ним вышла и фигурка, и теперь он ясно мог разглядеть её.
Инфанта? Как бы не так! Это было чудовище – самое уморительное чудовище, когда-либо виденное им. Непропорционально сложённое, не так, как все прочие люди, с горбатой спиной, на кривых ногах, с огромной, мотающейся с боку на бок головой и спутанной гривой чёрных волос. Маленький Карлик нахмурился, и чудовище тоже нахмурилось. Он засмеялся, и оно засмеялось и упёрлось руками в бока, копируя его жест. Он отвесил чудовищу насмешливый поклон, и оно ответило ему таким же низким поклоном. Он пошёл к нему, и оно пошло ему навстречу, повторяя все его шаги и движения и останавливаясь, когда он останавливался. С криком изумления он устремился вперёд, протянул руку, и рука чудовища, холодная как лёд, коснулась его руки. Он испугался, отдёрнул руку, и чудовище поспешило сделать то же. Он начал было наступать на него, но что-то гладкое и твёрдое загородило ему дорогу. Лицо чудовища было теперь совсем близко от его лица, и в лице этом он прочёл ужас. Он отвёл рукой волосы, падавшие ему на глаза. Чудовище сделало то же. Он ударил его, и оно отвечало ударом. Он начал его ругать – оно строило ему какие-то гадкие гримасы. Он отшатнулся назад, и оно отшатнулось.
