— Ты кто?

— Мануэль.

— А я — хозяйка этого дома, Мануэль. Слушай меня внимательно: разыщи Сесилито, знаешь, кто такой Сесилито? — это главный музыкант, он в черной шляпе, с острой черной бородкой, да и одет во все черное. Ну так вот, пойди к нему и передай, чтоб больше не играли. Скажи, что праздник закончился. Скажи, что это распоряжение Альмы Сантакрус, его крестной матери. А если он тебе не поверит, скажи, пускай сам меня найдет, и я ему сама повторю — собственной рукой влеплю ему подзатыльник. Точно этими словами и скажи, тогда он поверит.

Официант, в руках которого был поднос с до краев налитыми водкой рюмками, уставился на нее в полном недоумении: это что, шутка? — сегодня ему уже пришлось натерпеться от бесчисленного количества напившихся в стельку сеньор.

Альма Сантакрус пошла своей дорогой и через пару шагов нос к носу столкнулась со своей младшей дочерью на пару с этой поспешившей вырасти девочкой, у которой от выпитого глаза разбегались по сторонам. У каждой в руке было по огромному бокалу с вином.

— Уриэла, ты останешься здесь, — велела ей мать. — Точнее говоря, пойдешь со мной. А ты ведь дочка Кристо Марии Веласко? — обратилась она к Марианите, окинув ее взглядом с головы до ног. — А с виду как будто и не скажешь. Да у тебя, дорогуша, в каждом глазу винище плещется и из носу брызжет — что, интересно, сказал бы твой отец? Или что сказал бы Христос, а впрочем, это одно и то же. Дай-ка мне этот бокал. Что, не дашь? Давай сюда. Вот так, умничка; послушная девочка. Я вроде как слышала, что твой отец по всему дому тебя кличет. Домой собрался. И правильно делает, потому как праздник уже кончился, и не только для вас — для всех. Всего хорошего.

Альма Сантакрус отобрала бокал и у Уриэлы, после чего зашвырнула оба бокала в кадку с розами. Послышался звон разбитого стекла.

— Переживу, если бедные розы погибнут, лишь бы вы больше не пили, — объяснила сеньора. — Совсем разум потеряли, что ли? Да вами ж теперь первый встречный проходимец может попользоваться.

Раненой ланью Марианита понеслась в столовую, не решившись даже на самое сухое прощание с Уриэлой.

— Иди сюда, У, — нетерпеливо произнесла Альма. Нужно найти Сесилито и сказать ему, что все, конец. Я уже послала к нему одного парня передать распоряжение, но я ему не доверяю: судя по физиономии, он дурак дураком, так что вряд ли справится. Поэтому ты сама скажешь Сесилито, чтобы он срочно завязывал со своими кумбиями, которые ставят весь мир вверх тормашками. Но нет, погоди, не сейчас. Пока ступай ка со мной. Сходим в кухню. А потом ты снимешь трубку и вызовешь полицию.

— Полицию?

— А кого еще? Отец твой все не возвращается — неужели никто еще не дотумкал? Черт подери, с ним что-то случилось, точно тебе говорю.

— Тогда я побегу звонить, — загорелась Уриэла; на самом деле ей хотелось попрощаться с Марианитой.

— Нет. Сперва пойдешь со мной в кухню, вдруг ты мне понадобишься.

Только в этот момент Уриэла уловила признаки чрезвычайного волнения, охватившего мать. Ей бесчисленное количество раз приходилось видеть мать не в себе, но в таком состоянии — еще никогда.

— Полиция, — бормотала себе под нос мать, пылая праведным гневом. — Полиция. Эти сукины дети разве когда-нибудь явятся вовремя, когда у тебя в них нужда? А дело-то к рассвету идет. Полицейские наверняка дрыхнут, наклюкавшись. Но звонить им все-таки надо, иначе к кому ж нам вообще обращаться? Боже ты мой. С Начо что-то случилось, кто-то хочет его убить; Непорочная Дева, вечная заступница, спаси его и сохрани!

Последние слова она прокричала.

— Мама, — запротестовала Уриэла.

— А ты помолчи, — одернула ее мать, — с чего это тебе вздумалось напиться, как извозчику, на пару с этой засранкой? Да что это с тобой творится, Уриэла? Раньше времени с катушек слетела? Что касается того, как из ума выжить, — оставь это старикам, ты-то совсем еще девочка, я ж вчера еще тебе сисю давала, а теперь ты хочешь винище хлестать, как не в себя? Господи, какая же тоска; а где другие дочки, Богом посланные? Может, валяются сейчас под каким-нибудь столом, ноги расставив, — о, нет, даже думать об этом не хочу, нет, не сейчас.

И, как сомнамбула, упорно пошла вперед, продираясь сквозь толпу.

Так добрались они до кухни. Там была только Хуана — сидела за одним из столов, опустив голову на руки, и крепко спала. Сеньора Альма взяла со стола тарелку и с размаху грохнула ее об пол. Донья Хуана подпрыгнула, вскинув руки. Уриэла укоризненно покачала головой.

— Что это ты здесь дрыхнешь, когда должна быть как огурчик? — вопрошала сеньора Альма. — Праздник окончен, теперь можешь идти спать, старая ты перечница, я только пришла задать тебе один вопрос — но вот какой? Боже ты мой, из головы вылетело.

Тут она без сил упала на стул, тот самый, на котором чуть раньше сидела и плакала ее дочка Армения, и тоже расплакалась.

Хуана и Уриэла обступили ее с двух сторон.

— Накапаю-ка я вам валерьянки, чтоб вам спокойно спалось, — сказала Хуана.

— Никакой валерьянки, — сквозь рыдания ответила сеньора Альма, уронив голову на руки. — Подожди, пока я вспомню вопрос. Господи, о чем же я хотела тебя спросить? Всю ночь, словно горячий уголь в груди, жег меня этот вопрос, а теперь вот забыла и вспомнить никак не могу.

Хуана и Уриэла хранили молчание в гигантской кухне.

И тут «Угрюм-бэнд» вновь заиграл.

— Где сейчас монсеньор?

Хуана от удивления разинула рот.

— Где эти гребаные монахи? — возопила Альма.

— Сеньора, когда нас во второй раз тряхнуло, они пошли туда, где дети, молиться.

— А куда, говна-пирога, ты детей засунула?

— Они спят на втором этаже, в гостиной.

— Пойдем со мной, Уриэла, поможешь, если кричать придется.

Вот когда Уриэла поняла, что мать прекрасно знает секрет монсеньора и страдает от этого знания. И, следуя за ней сквозь сонмище теней, ужаснулась, потому что в данный момент мать ее воплощала собой чистое безумие.

— Так, где дети? — спросила она. — Что-то я так перенервничала, что успела позабыть.

— Наверху, в гостиной.

Мать решительным шагом пересекла сад, вошла в дом и побежала к винтовой лестнице.

— Идем, Уриэла, поможешь, если кричать придется.

Спотыкаясь, обе поднялись на второй этаж. Уриэла удивилась тому, что мать не открыла дверь гостиной, где спали дети, а очень осторожно прижалась ухом к щелке и, послушав, саркастически прошептала:

— Молятся, — и рукой поманила ее за собой, к своей комнате.

В эту комнату мать ворвалась вихрем, а Уриэла стояла и смотрела через открытую дверь, как она достает из прикроватной тумбочки револьвер, тот самый, которым отец ни разу в жизни не воспользовался — ни чтобы пугать воров, ни чтобы палить из него в рождественскую ночь, как делали другие отцы семейства.

— Ой, мама, — сказала Уриэла, — ты чего? Это лишнее.

Мать ничего не ответила. Она проверяла, заряжен ли револьвер. Это был «смит-вессон» тридцать второго калибра, настоящая реликвия с перламутровой рукояткой и выгравированным на дуле цветочным узором. Патронов в нем не было. Сеньора Альма вынула патроны из маленького тканевого мешочка и недрогнувшей рукой принялась заряжать револьвер, сунув мешочек с оставшимися патронами в ложбинку между грудей; не на шутку испугавшаяся Уриэла внимательно следила за каждым движением матери. Ее мучил вопрос: не лучше ли немедленно броситься на поиски Франции или всех сестер разом, чтобы общими усилиями остановить мать. Но вот хватит ли ей времени собрать их раньше, чем случится трагедия?

В отличие от своего мужа, сеньора Альма в оружии кое-что смыслила. Она почти с пеленок скакала по горам и лесам Сан-Лоренсо вместе с братьями, когда те отправлялись на охоту. В один прекрасный день, когда Альма была уже девицей на выданье, Баррунто не захотел брать ее с собой и стал подкалывать, даже издеваться: его злило, что Альма умеет стрелять и носит брюки. «Не похожа ты на женщину», — заявил он.