Он вспомнил Хуану, нынешнюю старуху, которая когда-то была молодой, старуху, которая состояла на службе у Альмы с тех стародавних времен, когда та и замуж-то еще не вышла. Вспомнил он и самого себя в молодости, вспомнил, как в самые неожиданные моменты принуждал ее к любви: будь то в кухне, в прачечной, за дверью или под лестницей — во всех этих местах он подкрадывался к ней и без всяких там прелюдий нагибал ее впереди себя и залезал на нее сверху, словно петух, а Хуана, как обычная курица, под ним обмирала, — вот о чем вспоминал он, с наслаждением втягивая носом запах куриных сердец. «Хуана никогда мне не изменяла, а почему? Потому ли, что я брат ее госпожи? Или же потому, что я ей нравился?»

Хуана старилась, но он все так же встречал ее едкой усмешкой, наполовину оскорбительной, наполовину одобряющей, а в придачу — взглядом, который порождал в Хуане не что иное, как отвращение, ибо этот мужчина, как она сама лаконично выражалась, вызывал у нее несварение.

— Не люблю я серебряных блюд, — сказал Хесус официантке. И продолжил, облизывая губы: — А я ведь знаю, что ты очень хорошая служанка, просто великолепная, самое то, посему хочу попросить тебя об одолжении: принеси мне для этих сердечек глиняный горшок. Э, нет. Не уноси мои сердечки, красавица. Принеси-ка мне лучше горшочек сюда, и я сам переложу.

Через минуту она принесла ему закопченный глиняный горшок. Дядюшка Хесус с превеликой осторожностью перевалил куриные сердца обратно в черный горшочек, после чего отдал серебряное блюдо в заботливые розовые ручки.

— Теперь можешь идти, — сказал он ей, забираясь одной рукой под юбку и принимаясь щекотать у девушки между ног, так что она вдруг одновременно и всхлипнула, и подпрыгнула, словно сам дьявол ее ущипнул, после чего немедленно исчезла.

Дядюшка Хесус засмеялся. Этой его выходки никто не заметил. Он просто сиял: чуда с куриными сердцами он никак не ожидал. Если когда-то водка толкала его к неукротимой чувственности, то сейчас, на пороге старости, она пробуждала в нем ненасытный аппетит, особенно когда речь шла о таком деликатесе, как куриные сердечки. Он сглотнул слюну, но держал себя в руках: контроля над собой он не потеряет — будет продвигаться потихоньку, поглощая сердце за сердцем. В пару, поднимавшемся над горшочком с требухой, в разреженном воздухе варева ноздри дядюшки Хесуса расширялись и трепетали, чтобы лучше обонять, чтобы чувствовать себя еще счастливее; «Боже ты мой, благодарю Тебя за эти сердца, Ты ведь знаешь, что я жизнь готов отдать за одно куриное сердце». Широченный, от уха до уха, рот открылся. Вилка нацелилась на первое куриное сердечко, плавающее в темном, как кровь, соусе. Задрав голову, как это делают птички, когда пьют, он приготовился.

И вот тогда он его и увидел; тот сидел прямо перед ним, как утром в кухне, только на этот раз повязки на глазу не было и на ее месте зиял ужасный шрам: втянутая морщина, пурпурного цвета впадина, из которой струился зеленоватый пульсирующий свет — трепетное пламя, огненное око. Он был таким же любезным, как и утром, таким же внимательным, смотрелся рабом. Это был Лусио Росас — садовник и охотник. Как будто Лусио его сопровождал. Как будто Лусио самым внимательным образом следил за его дегустацией. Как будто Лусио хотел его поздравить.

Хесус, не желая его видеть, закрыл глаза. Он задумчиво склонил голову и стал жевать. Показалось, что жует он самого себя. Он покрепче зажмурился. Ну да. Он жует свою шею, подбородок. И вот-вот дойдет до глаз. И жует теперь уже свое сердце. Он закричал. Это не был адресованный публике крик. Всего лишь отрыжка, и только. «Какая-то чепуха, — подумал он, — давай-ка, Лусио, разберемся: давай ты оставишь меня в покое и позволишь мне спокойно поесть куриных сердечек, давай ты оставишь меня в покое и пойдешь восвояси; ведь это несправедливо — ты мертв, а я жив, ну и что мы тут можем поделать?»

Глаза он открыл, но они по-прежнему видели Лусио, сидящего напротив. И даже вроде как звал, манил его к себе рукой, будто желая сообщить ему какой-то секрет, и подзывал его еще и кивками, его привлекал этот огонь, порабощал его, овладевал его сознанием. Вспомнил садовника, распростертого на обочине. «Прости меня», — сказал он ему, потянулся за следующей рюмкой водки и опрокинул ее в рот; потом садовник исчез, однако его огненный глаз остался.

Висящий в воздухе.

Хесус не хотел на это смотреть, упрямец только пожал плечами. И принялся жевать куриные сердечки, вкуснющие, по-райски изысканные, но вдруг внезапная острая боль глубоко в горле дала ему понять, что он скоро умрет, что он проглотил смерть; «только смерти мне не хватало», — подумал он. Позывы к рвоте заставили его склониться над горшочком, куриные сердца пошли обратно, и среди множества сердец трепетало его собственное, пережеванное. Все вокруг стало кружиться.

На помощь ему пришел старший брат, Баррунто Сантакрус.

С чрезвычайной осторожностью и максимальной скрытностью он помог ему подняться. И воспользовался помощью Уриэлы и Марианиты, немало удивленных.

— Отведите Хесуса в гостиную, на диван, — сказал им Баррунто. — Кажется, он может идти сам. Ты можешь, Хесус?

Дядюшка Хесус ошарашенно кивнул. Он не был пьян, но казался хмельным, да и чувствовал себя сильно хуже, чем самый горький пропойца.

— Боже! — вскричал он. — Что это?

— Уложи его на диван, Уриэла, — велел Баррунто. — Найди там, чем его накрыть, чтобы не замерз, и оставь. Пусть отдыхает.

Уриэла и Марианита повели дядюшку Хесуса под руки. Тот успел разок оглянуться, прежде чем покинуть столовую. За его спиной все так же светился огненный глаз: наблюдал. Глаз никуда не делся.

«Это все Хуана, ее рук дело, — думал он, постепенно слабея, — эта шлюха меня отравила; ну, погоди же, я еще до тебя доберусь, вот накину лассо, и ты у меня еще попляшешь, а я буду тебя душить, и тогда ты признаешься своей сеньоре, какой яд ты мне подсыпала; ох, Хуана, как будто я тебя не знаю, хотя я никогда в жизни не думал, что ты на такое пойдешь, но если я сдохну отравленный, тебе прямая дорога в ад».

Дядюшка Хесус обливался потом.

— Месть будет сладостной, — сказал он вслух, но ни Уриэла, ни Марианита слов его не разобрали.

Гостиная была пуста. Он так и рухнул на диван. Уриэла погасила свет.

— Сейчас схожу за одеялом.

Дядюшка Хесус ничего не сказал.

Спал? Нет, он задал им вопрос:

— Эй, вы там, вы что — белки?

Застигнутые врасплох, Уриэла и Марианита захихикали. Сравнение девушкам понравилось, и они взялись за руки. Было темно, и они, едва видя друг друга, поцеловались еще раз, а когда их лица разделились, снова засмеялись; «белочки» — без конца повторяли они и грустно смеялись, потом снова целовались и нащупывали друг друга во тьме — того и гляди упадут на пол, не раскрывая объятий. Дядюшка Хесус заворочался на диване, словно устраиваясь поудобнее. Он что-то сказал, но ни та, ни другая слов его не разобрала. Девушки оглушительно хохотали, музыка из сада манила их к себе; «давай потанцуем», — предложила одна из них; «давай танцевать вечно», — и они убежали.

Лежа неподвижно, сложив руки на животе, — «что ты мне дала, проклятая Хуана, что ты мне подсыпала? на чем сделала соус, на своей крови, что ли? вот увидишь, я оправлюсь», — дядюшка Хесус растекался, он чувствовал, как что-то или кто-то топчется у него во внутренностях, он плакал, — «невозможно будет отомстить за себя, наверняка так и есть, меня отравили», — и вдруг во тьме в ужасающем молчании он услышал голос, молящий о помощи; «помогите мне, — взывал голос, реальный, физический голос, который пробивался из сундука в углу гостиной, — помогите же мне, бога ради», и дядюшка Хесус широко открыл огромный рот, чтобы глотнуть воздуха, но перед ним, над ним, трепеща, как будто бы на ветру, плавал один только пламенный глаз. Ему казалось, что крик — это голос глаза и что тот его душит.

Как раз в тот момент, когда сеньора Альма вышла в сад, «Угрюм-бэнд» позволил себе небольшой перерыв на выпивку. Музыку сменил нескончаемый гул голосов. Крики и взрывы хохота следовали за сеньорой по пятам, будто ей в наказание. Придя в крайнее изумление, она остановилась и, моргая, стала оглядываться по сторонам: ее оскорбляли сменяющие цвет фонарики — ее же собственный выбор. Она поймала проходившего мимо официанта: