И вот, впав в отчаяние, он уже приближался к краешку пропасти самоубийства, когда увидел наконец ее.

Девушка была его ровесницей — неужто это Амалия Пиньерос, самая некрасивая девушка квартала? И что она, собственно, делает в доме у тетушки Альмы?

— Мой папа — бизнес-партнер магистрата, — немедленно сообщила ему Амалия, как только они поздоровались.

Молодые люди уселись за один из установленных в саду столиков, где, чтобы расслышать друг друга, им приходилось кричать. Танцевать ни Риго, ни Амалии не хотелось.

— Я уже на всю жизнь натанцевался, — заявил он. Бледное его лицо поблескивало от пота; он был без пиджака, в одной сорочке, к тому же расстегнутой — ребра Рыцаря печального образа были выставлены напоказ. Амалия оценивающе взглянула на них краешком глаза. Но и Риго обратил внимание на зеленую мини-юбочку, тонкие голые ноги, длинные, цвета пепла косы, очки в черепаховой оправе. И на почти плоскую грудь, подумал он, но — какая разница?

У Амалии тоже еще не случилось ее первого раза — ни на этой вечеринке, ни на какой-то другой. Никто и никогда не приглашал ее танцевать. Но сегодня это было не столь важно; Риго Сантакруса ей вполне хватало: все в ее руках. Они принялись отпускать шуточки, смеяться надо всеми и над каждым в отдельности, из чего и родилось их первоначальное доверие друг к другу. Риго стало казаться абсурдным, что раньше ему случалось думать, будто Амалия — самая некрасивая девочка во всем квартале, — да как же он ничего не замечал? Амалия вполне себе красавица, из-под блузки проглядывают грудки с задорно торчащими сосками, от которых он тащится, к тому же у нее очень заразительный смех, а какая ей свойственна проницательность, как она умеет попадать в самую точку, когда речь идет о насмешках над ближним! Он совершил открытие: его смешит до слез каждый удачный комментарий Амалии Пиньерос по поводу танцующих женщин, официантов, официанток, разноцветных фонариков, цвета вина, формы бокалов, грохота, производимого «Угрюм-бэндом». А когда произошел второй подземный толчок, Амалия Пиньерос ничуть не испугалась; она взяла его за руку и сказала:

— Земля опьянела.

Как будто он и она — двое старинных друзей-приятелей.

Наконец Риго предложил ей потанцевать, но врать она не стала:

— А я не умею: ни разу в жизни не танцевала.

— Да я тебя научу, — сказал ей Риго.

Тогда они встали из-за стола и вошли в самую гущу танцующих. Он вел ее за руку. Его ничуть не смущало, что макушка Амалии оказалась едва выше его пупка — такой она была невеличкой. Зато ей очень нравилось, что Риго похож на великана Гулливера. Она как раз собиралась ему об этом сказать, когда Риго признался:

— В колледже меня зовут Доньей Иголочкой.

— Какое красивое прозвище, — заметила она.

Они так и стояли, взявшись за руки, и не танцевали, только друг на друга глядели. Их вдруг толкнули, и они упали друг к другу в объятия и поцеловались. Это был их первый поцелуй. Судя по всему, этим двоим уже не суждено прекратить целоваться.

— Это куда лучше, чем танцевать, — облизывая свои пухлые губки, сразу же сказала Амалия уже другим голосом, охрипшим от пламени, того самого, что испепеляло Донью Иголочку. И они занялись учебой. Оба ждали этого шанса все пятнадцать лет своей жизни; оба хотели одного и того же, а именно — кинуться с головой в мутные воды своего первого раза. И после целой серии поцелуев и ощупывания, не заботясь больше ни о чем, они думали исключительно об одном: найти в этом доме подходящее местечко, хоть какое-нибудь. Пойти и друг другу отдаться.

Они ушли из сада, поднялись на второй этаж; на балконе были гости, и те предложили им выпить. Другие гости играли в карты. Какой-то пьяный спал сидя, уткнувшись лицом в вазу с фруктами. Другому кто-то разрисовал физиономию губной помадой. Забраться в чью-нибудь спальню они не решились: Риго Сантакрус отлично знал о взрывном характере тетушки Альмы. Спустились в гостиную, наполненную такими же, как они, юнцами. Проверили библиотеку, потом малую гостиную, однако повсюду находили гостей, кое-где — выведенных из строя пьянчуг. Будто весь мир вступил в сговор с целью отказать им в любовном гнездышке. Они то и дело целовались с тем нетерпением, что неотличимо от боли: оба чувствовали, что вот-вот умрут от любви, если сейчас же не обнажатся, вступая в мутные воды своего первого раза.

Так добрались они до гаража, до последнего убежища, которое пришло в голову Риго.

На первый взгляд там никого не было. Из гостиной долетала музыка, «Роллинг Стоунз» — фон для их любви. Единственная горящая лампочка лишь подчеркивала гаражную тьму; стоявший вдоль стены черный семейный «мерседес» казался странным животным, лоснящимся и дремлющим.

— Ну вот, — выдохнул Риго, — здесь тоже полно пьяных.

На месте, предназначенном для грузового «форда» и зиявшем его отсутствием, в нелепо скрюченных позах застыли какие-то тени, словно сгустки материи, останки неслабо погулявших мужчин. Это были тела охранников Батато Армадо и Лисерио Кахи, а также Огнива и Тыквы, кузенов Альмы.

— Не буди их, — сказала Амалия. — Это единственное в мире место, где нас никто не увидит.

— Давай в «мерседес», — предложил Риго. Повернувшись к ней, он снова впился в ее ротик. Дольше терпеть он не мог.

И они протопали по устланному телами полу, будто по болоту с крокодилами. Двери «мерседеса» оказались закрыты на ключ. Прислонились к капоту — что же, придется заниматься этим стоя? — не хотелось бы. В смерче рук и поцелуев парочка постепенно сползла на груду пьяных тел. Эти двое были безмерно счастливы своим первым разом и очень упрямы. Без оглядки, без всякого зазрения совести, едва усевшись на холодный кирпичный пол гаража, они принялись распихивать тела пьяных носками обуви и коленями, немало не опасаясь их разбудить. Ими вдруг овладела неведомая ранее ярость. Особенно Амалией, которая очень ловко воспользовалась для атаки каблуками туфелек; Риго же применил подошвы огромных ботинок; и оба с дружными смешками и необузданной злобой нападали, пришпоривали, гвоздили, давили, били ногами спящие тела пьяных. Целились в их шеи и толкали, пинали их под мышками, упирались в зады: «Какие же они тяжелые, эти пьяницы». Наконец в результате этих решительных действий они расчистили себе место, на котором родился ураган. Они так спешили, что ни один из них не заметил крови, в которую они наступили, когда прошлись по пьяным, той крови, которой оба перемазались, кувыркаясь, один поверх другого, как голыми, как и одетыми, не разглядели следы от пуль, звездами зиявшие во лбах пьяных; как же им удалось самих себя перебить? в русскую рулетку играли, что ли? Одно тело, ставшее тенью, застыло в позе ползущего прочь, пытающего спастись человека: оно окоченело, пожелтело, а скрюченные пальцы продолжали царапать кирпич, как будто бы гость все еще пытался покинуть праздник. Это был Тыква, кузен Альмы и ветеран войны, — он умер последним.

Большего Франция вынести не могла. Сон смежал ей веки, оплетал паутиной. Не дожидаясь того момента, когда упадет, подобно судье Архимеду Ламе, похрапывающему под столом, она сочла за лучшее вытолкнуть свое тело из столовой и заставить его дойти до своей комнаты, где ее наверняка ждет Ике, этот ее безумец. Так она и подумала: «Ике, мой безумец». Мать, глядевшая на нее с бесконечной печалью в глазах, кивнула ей со своего места хозяйки в торце стола. Мать и дочь без слов простились друг с другом. Франция ушла из столовой, а сеньора Альма продолжила внимательно следить за всем, что происходит в этом зале, где сновали туда-сюда официанты с подносами. Ни один из них не являлся с новостью, которой она ждала, — с новостью о возвращении Начо Кайседо. Однако сеньора Альма не позволяла себе расслабиться. Если бы могла, она бы молилась. Вокруг нее то вздымались, то опадали, подобно волнам в безбрежном и пустом море, голоса и смех множества мужчин и женщин.

Франция захлопнула за собой дверь своей комнаты. Направляясь к постели, она без тени смущения раздевалась, — а чего ей стыдиться? если он ее себе затребует, она ему еще раз отдастся, с превеликим к тому же удовольствием, подумалось ей. Кузен спал на полу, как она его и оставила, голым.