— Ты что, хочешь, чтобы я у тебя из ушей все твои фокусы повытаскивал? — спросил он и так сильно дернул уши фокусника вниз, что они захрустели.

Фокусник сдался, он был побежден.

— Бездари, — вырвалось у него, а из глаз покатились слезы.

Чемпионы, таща соперника за собой, вышли из комнаты и опять закрыли дверь на ключ; и снова — тишина, снова — тьма.

Если не двигаться, то заснешь, подумала Перла. Или лучше умереть? Да, да, так лучше: раз — и все.

За плечами у нее — несколько веков ожидания.

Тут ей пришло в голову, что фокусник больше не вернется, что ни один из чемпионов никогда не появится. Ей удалось на мгновение уснуть, но тут она почувствовала, что поблизости находится кто-то еще, появившийся точно в тот момент, когда она погружалась в сон. Возникло ощущение, что рядом с ней трепещет некая зловещая тень, Перле даже показалось, что, соскальзывая в сон, она ее видела — тень дышала возле нее, тень ее слушала. А теперь Перла внезапно проснулась, выпучила глаза и смогла наконец разглядеть череп на прикроватной тумбочке, самый настоящий череп.

— Пресвятая Дева! — вскрикнула она. Череп смотрел прямо ей в лицо. От ужаса она мгновенно протрезвела, одним рывком сев на кровати; ну да, точно, чей-то череп: мертвец, стопроцентный мертвец, о господи; это что, комната магистрата? Нет, невозможно. Но кто же спит в этой кровати? Которая из сестер Кайседо? Спать рядом с черепом может только совсем ненормальная.

И тогда Перла, спотыкаясь, вышла из комнаты, пошатываясь, но настолько проворно, насколько это было в ее силах, чтобы сон не сморил ее в этой каморке с ведьмами, кошками и черепахами. Она побрела по коридору, протянув руки к свету широко, как крылья мельницы: впереди были распахнуты настежь двери на балкон, словно ждавший ее с распростертыми объятиями, тот самый балкон, украшенный розами, нардами и туберозами, с облаками целлофана на стенах, похожий на волшебный дворец в дымке.

Опершись о решетку балкона, Перла жадно втягивала в грудь холодный вечерний воздух. Снизу, из палисадника, поднимались пьянящие запахи душистых трав, навевая на нее сон. Различив шевеление листьев на деревьях внизу, она подумала: «Я — живая».

Ночной ветерок, волна за волной, обволакивал ее дурманящими ароматами, и, опустив голову на скрещенные руки, она замерла; с улицы доносились обычные звуки, весьма успокоительные: шаги и голоса соседей, рев двигателя — кто-то завел машину; где то за спиной слышались приглушенные, но вполне отчетливые отголоски вечеринки в саду — мелодия «Тропического оркестра», баюкающий ритм кубинских барабанов; она туда еще вернется, как только станет чуточку лучше; «рюмка водки точно меня оживит».

Прижавшись всем телом к ограде балкона, Перла Тобон уснула стоя.

Кузен Цезарь Сантакрус так и не смог оправиться от прерванного коитуса со служанкой. Он бродил в толпе гостей и искал ее, словно сиротка. Он не мог выкинуть Ирис из головы, а тело его было наизготовку: острый кинжал в печени, интимнейшая любовная лихорадка, и ее требовалось срочно удовлетворить, иначе все может закончиться гораздо хуже. Он не захотел обедать в доме, в столовой, не желал наслаждаться обществом семьи, его не волновали ни тетушка Альма, ни его собственные дети — а где они вообще? а ему-то какая разница? — он, как одержимый, вихрем носился сквозь праздничную толпу, из одного конца сада в другой и обратно: во что бы то ни стало он должен найти Ирис, в противном случае он просто лопнет. Какого черта он вообще завалил ее в библиотеке? Стал теперь жертвой самого себя.

Но Ирис нигде не было, даже в кухне.

Из кухни он снова вышел в сад, изнывая от нетерпения, словно на иголках, горя желанием пнуть кого-нибудь в задницу. В окружении множества тел его вдруг будто парализовало. Острая боль пронзила иглой: еще одна минута — и он, потеряв над собой контроль, бросится на ту чернокожую в белом, что извивается змеей, — что же делать? Да будь он проклят, этот мир без Ирис! Цезарь принялся думать о том, нельзя ли ее кем-нибудь заменить, но кем? официанткой? Первая из попавшихся ему на глаза вполне подошла бы, но — а вдруг станет кричать? А может, жена? В конце-то концов, она его собственность. А, ну да, он вспомнил, что где-то здесь видел Перлу несколько часов назад, случайно наткнулся на нее: сидела за столиком в окружении трех мужчин и пила с ними, в чем не было ничего из ряда вон выходящего — в отличной осаде, смазливая сучка, ничему никогда не научится. Цезарь пересчитал мужчин, распознал их и взял на заметку. Взять на заметку — это для него имело особое значение. Разумеется, не для того, чтобы вырвать супругу из рук претендентов, но все-таки он намотал на ус, кто развлекал его жену.

Сама по себе Перла его уже не трогала, она была врагом; завести с ней детей вообще было ошибкой. Зачем далеко ходить — разве не она помешала ему со служанкой? К тому же обозвала кишкой с салом.

Нужно поискать Тину, свояченицу, сдался он, с Тиной Тобон он давно, уже несколько лет назад, нашел общий язык: она стала его жилеткой, в которую можно поплакаться, — но где же ты дышишь? где прячешься? почему тебя нет, когда ты нужна, карлица жизни моей? Он продолжал обшаривать взглядом горизонт танцующих пар, причудливо освещенных фонариками; Альма Сантакрус распорядилась развесить на деревьях лампочки разных цветов: каждая часть сада купалась в цветном тумане, казавшемся Цезарю черным. Его примитивные, оставшиеся неудовлетворенными желания окрасили все вокруг в траурный цвет. Он не сможет вернуть власть над собой, если не соединится любовными узами с Ирис. То, что с ним творится, это болезнь, сказал ему врач, так что ничего не остается, кроме как прибегнуть к лекарству — воздержание, сила воли. Существует только одно лекарство, подумал Цезарь, и это — самка подо мной, потеющая между ног.

Тина — это выход: та самая, неизменно готовая на все Тина Тобон, которая понимала и знала его вдоль и поперек. По виду так просто монашка, но при этом настоящая бестия в любви: робкое личико преобразуется в кричащий поцелуй, а тело ее раскрывается так, будто намерено его поглотить; однажды она его даже напугала — во время полового акта, казалось, готова была убиться сама и убить его. Если подумать, то лучше бы ему наделать детишек с Тиной — преданной, идеальной, огненной. Совсем не такой, как эта сучка-гарпия, желающая ему смерти.

В этот миг в спину его, как дуло пистолета, уткнулся чей-то палец — это была возникшая как из-под земли Тина.

— Тина, наконец-то, — выдохнул Цезарь. — Куда это ты запропастилась?

— А я за тобой несколько часов уже наблюдаю. Так что можешь не говорить, что ты меня искал.

— Да тебя я искал, кого же еще?

Она взглянула ему в глаза.

— На этот раз поверю, — сказала она.

— Давай пойдем, куда следует, — заторопил ее Цезарь.

— А куда следует? — спросила она.

Какая метаморфоза, какой голос — да кто бы надеялся обнаружить нечто подобное в столь миниатюрной и щуплой фигурке? В этой клетчатой юбке ниже колен, в этом шелковом галстуке, да, кто бы мог такое подумать? Ее решительный ответ его успокоил. Воистину Тина — его спасение.

Сперва оба они, обнявшись, побежали танцевать и уже там, в окружении летающих тел, попытались бросить вызов приличиям и совокупиться в вертикальной позиции, однако пятна света, словно обезумевший прожектор, то отдаляясь от них, то возвращаясь, являли их миру — риск был чрезмерным. Свое намерение им едва не удалось осуществить в укромном закутке коридора по пути в кухню, вроде маленького храма, за статуей Младенца Иисуса размером с десятилетнего ребенка, в пышном одеянии из покрывал и золотой парчи, однако туда к ним немедленно сунулось разрумянившееся счастливое личико особы по прозвищу Курица. Тогда Тина Тобон, образец хладнокровия, предложила Цезарю подняться в любую спальню этого дома — так будет лучше, сказала она. Цезарь согласился, но все же, не вытерпев, осуществил попытку настоять на своем в ближайшем углу, посадив Тину себе на колени, однако, едва они разошлись и, вообразив себя в полной безопасности, приступили к процессу, перед ними вырос официант с вопросом, что они предпочитают, шампанское или ром. Так что из сада они наконец удалились, чуть не со всех ног, однако радость Цезаря испарилась, как только он увидел, как из дома выходят трое мужчин, причем двое ведут третьего под руки, будто поддерживая. Все трое, вдрызг пьяные, остановились в непосредственной от него близости; это были те самые типы, что крутились вокруг Перлы, — куда они ее подевали? — наверняка попользовались ею; нет, ему необходимо найти Перлу, он только взглянет на нее и тут же поймет, что произошло: было или не было? И пусть эти птахи столкнутся с последствиями — он никому не позволит выставлять себя на посмешище, не позволит щекотать себе яйца.