— Для меня это был единственный способ попасть сюда, — сказал Хесус. — Иначе вы бы мне этого не позволили. Я был вынужден заставить вас за собой побегать, и вот мы с вами здесь, сеньор, чтобы прояснить ситуацию.

— Прояснить?

— Ну да.

Охотника мучил вопрос: неужто этот кусок дерьма и вправду позволил себя выследить? И, не веря своим ушам, приготовился внимать колючему голосу:

— Ежели Альма желает, чтобы я, никуда не дергаясь, сидел в Чиа, то здесь единственное место, где я согласен спокойно сидеть. Впрочем, я в любом случае дернусь, не сомневайтесь, и обязательно покачу обратно в Боготу на этот праздничек. Так что, сеньор садовник, верните мне эти деньги и можете ехать обратно с чистой совестью. Скажете моей сестре, где меня оставили и с кем: вот увидите, она все прекрасно поймет. Альма знает, что заведения вроде этого — родной для меня дом.

— Ваш родной дом?

— Здесь меня кормят и поят, не говоря уже об остальном, если Господь пожелает явиться. Для меня, сеньор садовник, Бог — это женщина: та, которую видишь во сне. Явится Господь — тем лучше, а если нет, то есть тут и другие женщины, готовые меня развлечь. Не беспокойтесь, я далеко не в первый раз вступаю под сень этого дома. Здесь меня любят, здесь меня уважают, здесь меня знают с незапамятных времен, сюда я сам вхожу как хозяин, так сказать.

Где-то колокольчиком вновь рассыпался женский смех.

— Чанчита, иди сюда, — позвал дядюшка Хесус.

И тогда появился, воплотился, возник из тени силуэт женщины средних лет, полной, невысокой, с крашеными кучерявыми волосами. Она протянула охотнику полную ручку.

Охотник пожал эту руку.

— Какая же крепкая у вас рука, — заметила она, накрывая ладонью руку охотника.

Охотник высвободился.

— Вы хозяйка этого дома?

— Ваши бы слова да богу в уши, сеньор, — сказала она, усаживаясь. — Я администратор. Хотите выпить или желаете отобедать? Есть масаморра чикита[12] — первый сорт, мяса не пожалели, — есть супчик с потрохами.

— Нет, ни пить, ни есть, — ответил охотник. — Единственное, что меня интересует, это чтобы сеньор, — и он кивнул в сторону дядюшки Хесуса, — оставался здесь до послезавтра. Скажите, сколько стоит комната и трехразовое питание на это время. Плачу вперед.

— Трехразовое питание? — улыбнулась женщина, и из тьмы послышался чей-то мелодичный смех. Из теней выступили три довольно скудно одетые девушки в купальных костюмах, несмотря на холод, на плечах у каждой легкая шаль. Одна из них поставила на стол бутылку водки и стопки вокруг. — Невозможно назвать точную цену, все зависит от меню.

Эти слова были встречены очередной россыпью хрустального смеха. Дядюшка Хесус, вальяжно развалившийся на стуле с доверху наполненной рюмкой в руке, тоже захохотал.

— Ты забыла о сигаретах, Индианочка, — напомнил он.

Девушка, которая принесла водку, отправилась за сигаретами, две другие уселись рядом. От тел их веяло ароматом дезинфицирующих средств. Женщина, названная Чанчитой[13], предложила рюмку охотнику, однако тот отказался.

— Сеньора, — обратился он к администраторше, — просто скажите сколько, я все оплачу. А вы дадите мне расписку. Мне нужно подтверждение, что я оставляю этого человека в вашем заведении с предоплаченными расходами на трехдневное пребывание. После чего я немедленно уйду.

— Расписку? Но я не умею писать.

И снова все рассмеялись, кроме охотника. Одна из девушек встала и опустила ему на плечи руки. Голос ее прозвучал у него над ухом:

— Ох, какой же серьезный мужчина: ни разу не засмеялся, не улыбнулся! Идемте со мной, а? Там и расскажете, почему вы такой неулыбчивый.

Охотник резко поднялся. Улыбки погасли на лицах; стул охотника упал; его никто не поднял.

— Держите, сеньор, — сказал наконец охотник и протянул пачку банкнот. Довольный дядюшка Хесус взял деньги. — Воля ваша. Я свое выполнил. Только не вздумайте появиться в доме сеньоры Альмы. Ваш племянник сказал, что выставит вас за дверь и даст под зад коленом. А я могу устроить и чего похуже.

Дядюшка Хесус его, казалось, не слышал; он склонился над пачкой денег, будто пересчитывая, вынул то ли три, то ли шесть бумажек и протянул их охотнику. Тот хлопнул по этой руке, бумажки упали, девушка, стоявшая рядом, наклонилась за ними, собрала и спрятала под бюстгальтер.

— Деньги падают с неба! — воскликнула она.

Дядюшка Хесус пожал плечами, охотник вышел из комнаты в сад, где столкнулся с девушкой, ходившей за сигаретами.

— Уже уходишь, папочка, так скоро? — спросила она и быстро, так, что охотник не успел увернуться, схватила его за то, что у мужчин между ног, нежно, но крепко, со страшной силой сжав на мгновение кулак.

«Боже правый, — подумал Лусио Росас, — она ж мне их совсем оторвет».

Он почти бегом выскочил из этого дома в сопровождении новых взрывов хохота. Оказавшись на улице, поклялся, что в Боготу не вернется. Пока не время. Слов нет, ему хотелось покинуть Чиа поскорее, но он не может допустить, чтобы Хесус вышел победителем. Значит, не лишнее проследить за ним до темноты.

Паренек за стойкой пивной вновь увидел в своем заведении мужчину с черной повязкой. Тот вновь попросил пива и опять, не прикладываясь к бутылке, встал с нею в дверях, не сводя единственного глаза с дома напротив.

Францию мучили сомнения: она разрывалась между двумя мужчинами. Один как будто ее обнюхивал, другой вот-вот заплачет. Она подумала, что впору смеяться — или просить о помощи? Ситуация, похоже, становится хуже некуда. Двое мужчин сцепились друг с другом; теперь ее как будто и не существует ни для того, ни для другого, и тут вдруг рычит Ике:

— Мне нужно поговорить с Францией наедине, ты меня понял?

Родольфито Кортес пока не понял.

Хриплый рык Ике усилился, как будто его кто-то душил:

— Испарись.

Родольфито Кортес не испарился. Не мог.

— Исчезни, жаба. — И повторил, рыча: — Я же тебе сказал — исчезни.

Но жаба, обуянная самым тупым страхом, никак не могла исчезнуть. На помощь несчастному пришел не на шутку встревоженный голос Франции.

— Я хочу есть, — сказала она. — Нам пора вниз.

— Франция, — удалось выдавить из себя Родольфито, — газета лжет, клянусь. — В газете напечатали чистую правду, но в это мгновение ему казалось, что газета лгала. Он был в этом уверен. — Нас хотят разлучить. Ты должна мне поверить, или — нам конец, крышка. Я себя убью. Наложу на себя руки. Клянусь.

— Ты себя убьешь? — переспросила Франция.

— О чем это вы? — Ике удалось сформулировать вопрос, продравшись сквозь жгучую страсть: он ничего не понимал и приходил в отчаяние.

Но ни Франция, ни Родольфито, стоявшие напротив друг друга, глаза в глаза, его не слышали.

Тут в комнату вошла сеньора Альма. И с одного взгляда поняла, что именно здесь происходит.

— Обед на столе, смутьяны. Что вы здесь делаете? Ждете, чтобы я принесла ремень расшевелить вас? Вы для меня дети, дорогие мои, так что имею полное право вас высечь, будь на то моя воля.

Франция выбежала из комнаты. Первый раз в жизни она была благодарна матери за властность и силу. За Францией, понурив головы, последовали Ике и Родольфито, замыкала шествие донья Альма. «Как же я вовремя, — думала она, — а то эти двое едва ее не разорвали, дергая за руки в разные стороны. Ну и рожи, прости господи, ну и рожи — в аду краше».

— Еще и девственница! Подарок небес, — с изумлением произнес Цезарь несколько влажным, умоляющим голосом. — Придется поднажать, моя благословенная, потерпи немножечко.

И натужно засопел. Его пышущая жаром липкая щека орошала потом личико задыхавшейся Ирис.

— Лучше бы тебе не напрягаться, — раздался за спиной мужа голос Перлы, — а то лопнешь с натуги, кишка с салом, жирный боров. — И с размаху треснула муженька книгой по голове.