Только такое замечание и пришло ей в голову.

Кузен Цезарь оглядывался по сторонам. Он прекрасно знал местоположение библиотеки, но притворялся, что не знает. Перла сказала, что оставила его одежду и обувь в библиотеке, самом спокойном уголке дома, но что переодеться ему лучше в какой-нибудь ванной комнате. «Я тебя провожу», — предложила она свою помощь, однако Цезарь вознегодовал и заявил, что прекрасно справится один. И битый час разыскивал Ирис по всему дому — в кухне, в гараже, в малой гостиной и в столовой, в гостиной на втором этаже, на балконе, пока наконец, почти сдавшись, не столкнулся с ней лицом к лицу в коридоре первого этажа.

— Это здесь, — заколебалась Ирис, — библиотека совсем рядом. — И очень медленно, словно преодолевая боль, пошла по бесконечному коридору впереди Цезаря Сантакруса, пожиравшего ее глазами. Она чувствовала, как его взгляд рыщет по ее телу. Этот взгляд вводил ее в паралич.

— И никто меня там не увидит? — вопрошал Цезарь за ее спиной.

— Наилучшее место, — обронила Ирис, — никто не увидит. Но можно пойти и в гостевую туалетную комнату. Там просторно, есть зеркала… в этом доме шесть туалетных комнат.

— Нет. Кому-нибудь обязательно приспичит пописать, пока я там одеваюсь. Не хочу никого смущать.

Они уже дошли до библиотеки, самого дальнего помещения, расположенного за гостиной и столовой. Кузен Цезарь, шагнув за порог, схватил Ирис за руку.

— Погоди-ка, — заявил он. — Побудь со мной, хочу тебе кое-что сказать.

И снова ее сковало холодом, будто парализовало. Она не смогла ничего возразить и позволила тащить себя, словно сквозь воды реки: она тонула.

— Какая же ты красивая девочка, Ирис, ты просто вынуждаешь меня заплакать.

Она искренне удивилась:

— Вынуждаю вас плакать — я? Чем же это?

— Своей красотой, Ирис. А сколько, ты говоришь, тебе лет? Почему ты живешь у тети Альмы? Из какого мира ты здесь взялась?

— Я ее крестница, — сказала Ирис, — то есть… меня почти удочерили. — Она не знала причину, но почему-то думала, что если сейчас расскажет свою историю, то этот мужчина отпустит ее, немедленно вернет ей свободу. И торопливо продолжила: — Меня подарили. Я — подарок сеньоре Альме с большой дороги. Так сеньора Альма сама мне поведала. Какая-то старушка прямо на большой дороге протянула ей младенца и сказала: «Возьмите ее себе». Это была я, и донья Альма взять себе малышку, то есть меня, слава богу, не отказалась. Мы с Уриэлой одногодки.

— Какая пропасть книг, черт возьми, — произнес кузен Цезарь, озираясь. — На всю гребаную жизнь хватит — скучать.

Казалось, он вовсе ее не слушал.

Оба устремили взгляд на стоящий в отдалении стул, на спинке которого висел черный костюм, сложенный пополам, словно тряпичная кукла; начищенные до зеркального блеска туфли покоились на полу. Огромных размеров черный письменный стол посреди комнаты отливал мягким блеском, и именно к нему направился кузен Цезарь, не отпуская руки Ирис.

— Думаю, мне пора, — попыталась вырваться она. — Меня зовут, я слышала.

— Ничего не бойся, я всего лишь кое-что хочу тебе сказать; поди сюда, Ирис.

На черной поверхности письменного стола белел конверт. Кузен Цезарь взял его и вслух прочел: «Дорогому отцу». Он улыбнулся. Перевернул, взглянул на обратную сторону конверта и громко прочел: «От твоей дочери Италии».

Не переставая содрогаться от беззвучного хохота, словно на лице его застыла немая маска, кузен Цезарь сунул конверт в карман жилета из страусиной кожи, в который он был облачен. Стол остался чистым, ничем не населенным. И, обхватив талию Ирис своими ручищами, как клещами, кузен Цезарь оторвал ее от пола и усадил на черную поверхность, на самый краешек. Девушка уперлась ладонями ему в плечи, пытаясь отпихнуть его, но не смогла выиграть ни сантиметра: вплотную к ней оказались и его красная шея, и рыжие волосы, и она была лишена возможности говорить, тем более кричать. Рука Цезаря легла на ее шею, сжала ее, почти полностью перекрыв доступ воздуху, и положила девушку на стол. И маска беззвучного смеха тяжело плюхнулась поверх ее бедер.

Охотнику пришлось признать, что этот кусок дерьма — не легкая добыча. Когда он снова увидел Хесуса, тот направлялся вовсе не на автовокзал, как он предполагал, а к центру городка: горлинка догадалась, что охотник будет искать ее на автобусной станции, и предусмотрительно упорхнула куда подальше. «Чуть не обвел меня вокруг пальца», — подумал охотник. К тому же его удивило, что добыча довольно ловко ориентируется в этом городке, как будто отлично знает, куда идти.

Дядюшка Хесус еле передвигал ногами, он совсем выдохся после своего бегства; время от времени он оглядывался вокруг — никого. Никого? Но нет, где-то трепетало сердце охотника, прильнувшего, как камень, к кирпичам какой-нибудь стены, замершего за стволом какого-нибудь дерева или скрывшегося в каком-нибудь подъезде. Проходили минуты, и оба двумя мимолетными тенями скользили вперед, один за другим. Дядюшка Хесус петлял по улочкам и переулкам; он нырял между торговыми рядами на городских рынках, то исчезая, то появляясь вновь; цель была понятна — сбить преследователя со следа, запутать его.

Так добрались они до скотобойни Чиа, откуда доносился отчаянный визг свиней. В воздухе пахло кровью. Сделав полный круг, они обошли скотобойню и снова вернулись в центр Чиа. Неподалеку от парка Луны, на пыльной улице, дядюшка Хесус остановился перед входом в одно из угрюмых трехэтажных зданий, окруженных глинобитной стеной; он в последний раз оглянулся по сторонам, толкнул дверь и исчез за ней. Ему даже не пришлось стучаться, отметил заинтригованный охотник. Что это за дом такой? Он довольно долго разглядывал окна второго и третьего этажей, все до одного с опущенными жалюзи. Отель без вывески? Может, и так.

Напротив этого здания располагалась пивная. Внутри, в замызганном тесном помещении, сидя за накрытыми грязными скатерками столиками, осушали стаканы сумрачные граждане. На стене виднелись пятна, как будто кто-то швырял в нее помидоры. Пахло водкой. Один из аборигенов, в шляпе, пьяно покачиваясь, шатался между столиками, напевая мелодии вальенато. За барной стойкой, лениво развалившись в кресле, обслуживал клиентов полусонный паренек. Заметив охотника, парень тут же вскочил: он, наверное, никогда в жизни не видел человека с повязкой на глазу. Охотник спросил себе пива, но за столик не сел, а остался стоять у порога с бутылкой в руке, не делая ни глотка и не отрывая взгляда от дома напротив — на случай, если оттуда появится Хесус. Он мог бы перекинуться парой слов с любым из посетителей, чтобы узнать о том доме, но догадался и сам: «Бордель. А у него полно денег».

Заплатив за пиво, охотник опустил непочатую бутылку на стойку. Распевавший песенки пьянчужка немедленно овладел трофеем.

Охотник в два прыжка пересек улицу и толкнул дверь; за ней обнаружился темный коридор. В кромешной темноте он ринулся вперед. В глаза внезапно ударил яркий свет — запущенный сад с круглым каменным фонтаном в центре; воды в фонтане нет. Невзрачные цветы клонятся к твердой иссохшей земле. Внутренний дворик под крышей. На ржавом навесе виднеется некий силуэт, что-то вроде трупа кота, погибшего от разряда тока. По краям мощеного дворика, повторяя квадратную форму, встают три этажа здания с одинаковыми комнатами, с выцветшими, когда-то синими дверями, все до одной с заржавленными увесистыми замками; лишь одна дверь первого этажа, в самом углу двора, открыта, и там внутри плещется голубоватый свет; ему показалось, что оттуда доносится женский смех. Охотник прошел через двор и заглянул внутрь.

— Я ждал вас, Лусио, — раздался разочарованный голос Хесуса. — Входите, посидите со мной.

За порогом оказался приличных размеров зал, уставленный свободными столиками и стульями. За одним из них расположился Хесус. Освещалось помещение через полукруглое оконце. Словно подманивая преследователя, Хесус поднялся на ноги и протянул ему пачку купюр. Охотник одним движением завладел пачкой: ему хватило одного взгляда, чтобы понять: деньги не растрачены; он убрал их в карман. И только тогда сел.