И дядюшка Хесус сам заплакал. Слезы лились беззвучно, но лились — целых полминуты.

— У кого теперь нет дома, так это у меня, и мне тоже выпало лить слезы на публике — какой позор, Лусио! Простите мне эту минуту слабости.

Носовым платком, похожим на грязную тряпку, он промокнул опухшие веки:

— Я снимаю комнатушку в квартале, который не называю, поскольку у него и названия-то нет, это просто мерзкая клоака… под стать мне? — Казалось, он и сам бесконечно удивился своему же вопросу и вновь залился слезами. Но взял себя в руки: — Воры этого безымянного квартала, встречая меня на улице, со смеху помирают: да чего можно меня лишить, кроме самой жизни? Ах, ну и пусть они ее у меня заберут как можно скорее — да бога ради, вот она, моя жизнь; украдите мою жизнь, воры и грабители, заберите же ее наконец, вонзите свои навахи в мое бедное сердце, святая Непорочная Дева, как же тяжек груз пренебрежения: как же так могло случиться, что Альма не позвала меня в свой дом? Не кто иной, как я, Хесус Долорес Сантакрус, протянул руку помощи магистрату, я помог ему, когда он был не более чем бумагомарака, я представил его советнику Асдрубалю Ортису, важнейшему официальному лицу в жизни магистрата, а советник Ортис, да упокоится он с миром, — близкий мой друг, с которым мы познакомились совершенно случайно в «Марухите», лучшем борделе Боготы; там мы с советником сделались лучшими друзьями, там я представил ему Начо Кайседо, а Начо Кайседо так меня за это и не отблагодарил, ни разу за все эти годы!

Стоило прозвучать имени магистрата, как Лусио Росас мгновенно утратил бесстрастность, однако в еще большей степени его задел намек на то, что магистрат посещал «Марухиту» — публичный дом с самой дурнопахнущей репутацией во всей Боготе. Едва сдерживаемый гнев садовника не прошел незамеченным для Хесуса — тот понял свою ошибку.

— Я-то знаю, что вы с почтением относитесь к магистрату, — вкрадчиво проговорил Хесус, будто их с садовником объединял какой-то секрет. — Я тоже. — Возвысив голос, он принялся вещать: — Люди, как он, встречаются далеко не каждый день. Они творят историю. Что бы сталось с этой страной, не будь у нее магистратов, подобных Начо Кайседо? А ведь он — мой шурин, сеньор, супруг самой любимой моей сестры, Альмы Сантакрус, и, поди ж ты, именно я и не удостоился чести быть приглашенным на их юбилей, меня высылают, как арестанта на каторгу, принуждают заночевать в Чиа, этом зловонном поселении, которое есть не что иное, как скотобойня Боготы; высылают подальше от себя, туда, откуда их не сможет запятнать грязнуля Хесус; высылают под надзором незнакомца, поскольку вы в моих глазах натуральный незнакомец. Или вы полицейский инкогнито? В любом случае — некто мне неведомый, или же — новый друг? Почему нет? Друг, к кому я взываю о помощи, на которую может надеяться и безнадежно больной; ведь меня уже признали доходягой в больнице: денег у меня нет, галстука тоже, так что прямая тебе дорога помереть под забором, шелудивый пес.

Дядюшка Хесус сник. Повесил голову на грудь. Крупные слезы закапали на поношенную рубашку. Голова его склонилась к плечу Лусио Росаса, горло его трепетало, он не знал, что делать с дрожащими крупной дрожью руками.

— Уже передохнули, нам пора, — объявил садовник. И с досадой обнаружил, что он огорчен. — Давайте же найдем этот отель, сеньор: покушаете там, чего душа пожелает, посмотрите телевизор, посидите спокойненько один, отдохнете.

— Нет, — в страхе отшатнулся Хесус. — Вот этого я как раз не хочу: сидеть одному. — И извлек из кармана пиджака какую-то цветную картонку, согнутую вчетверо. — Это лотерейный билет, — сказал он. — Глядите. Здесь двенадцать частей. Вот на что трачу я деньги, которые зарабатываю в поте лица своего, — на лотерею. Потому что однажды святой Антонио-чудотворец поможет мне выиграть в лотерею, сорвать куш. Билет я купил в прошлый понедельник. Завтра, в субботу, будет розыгрыш. Разыгрываются миллионы. Миллионы! Вот когда увидят неблагодарные, когда убедятся, что душа у меня добрая, что ни на кого я не держу зла. А вам, Лусио, именно вам я отдам парочку миллионов; и вы купите себе все, что захотите, может, даже сможете сделать операцию на пострадавшем глазу, или вам поставят новый — стеклянный, скорее всего, но точнехонько как настоящий, и вы никогда уже не забудете о том, как вам однажды посчастливилось оказать помощь Хесусу Долорес Сантакрусу, о чем вы никогда не пожалеете. Точнее сказать, я вам его дарю, Лусио. Примите же этот лотерейный билет, примите свою счастливую судьбу. Видите, какое великодушное у меня сердце, как я в вас верю. Я знаю: когда вы выиграете, то не забудете обо мне. А вы, без всякого сомнения, выиграете. Ваша звезда сияет ярче моей. Держите.

Жестом папы римского он благословил лотерейный билет и вложил его в руки садовника.

И тут вдруг произошло нечто совершенно невероятное: дядюшка Хесус, этот хилый человечек, который и вправду казался на вид безнадежно больным, после нескольких минут отдыха на скамейке в парке Луны, после своего хныканья внезапно вскочил и бросился наутек, что твоя лань.

Ошарашенный Лусио Росас поднялся со скамейки, сжимая в руке лотерейный билет. Взглянул на дату: билет был датирован позапрошлым годом.

Еще через секунду пришло понимание худшего: он пощупал карман, куда какое-то время назад положил деньги, врученные ему Ике; купюр в кармане не оказалось; дядюшка Хесус их выкрал — чистая работа. Но уже в следующую секунду Лусио перестал быть садовником и сделался охотником. Он даже не бросился бегом за Хесусом. Он пошел за ним — широкими шагами по его следам, невозмутимый, быстрый, хладнокровный. На перечеркнутом черной повязкой лице даже заиграла мрачная улыбка; «ты отправился на автовокзал, — думал он, — вот там-то я тебя и найду, Доходяга».

— Видала, как приехал наш папа — верхом на мулице? Ее зовут Росита. Пойдем поглядим на нее?

— Я видела другое: мулицу верхом на твоем папе, — сказала Уриэла. — Вот что я видела. Но — да, мы можем пойти взглянуть на Роситу.

Они дошли уже до самого конца винтовой лестницы, где вдруг оказались лицом к лицу с Италией: та сидела в коридоре, возле столика с телефоном. Лицо Италии, только что положившей трубку, разрумянилось и сияло радостью, к тому же одета она была никак не для вечеринки — в синий комбинезон с изображением Эйфелевой башни на груди.

— Какие красивые мальчики, — колокольчиком прозвенел ее голос, — трое, и все рыженькие, какая прелесть! Какое чудное трио ангелочков, все в матросских костюмчиках, я бы на каждого нахлобучила по зеленому колпачку, и вы бы стали гномиками. — С этими словами она сгребла всех троих в охапку и расцеловала каждого в макушку и в щечки, покрасневшие от удовольствия.

— Италия, — повторяли мальчики, глядя на нее с восхищением.

«Да и как же можно не обожать Италию?» — подумала Уриэла. Ее сестра определенно была прекраснее всех.

— А мы с Уриэлой идем во двор. Пойдешь с нами? — сказал Цезитар.

— Чуть попозже, — ответила Италия. — Идите, а мы вас догоним. Нам с Уриэлой кое-что надо сделать, правда, Уриэла? Ты мне нужна.

— Я ей нужна, — удивилась Уриэла. — Мальчики, дорогу вы знаете: в самом конце сада — ворота, открывайте и входите; только не забудьте потом их закрыть: не хватало еще, чтобы мул выскочил и заявился на вечеринку — кто ж захочет с ним танцевать?

Три Цезаря, хохоча, со всех ног припустили во двор.

Счастливое выражение вмиг стерлось с лица Италии. С серьезным и торжественным видом она вцепилась в руки Уриэлы и сказала:

— Мне нужна твоя помощь: помоги мне с чемоданом.

— Что-что?

— Ты должна сделать так, чтобы никто не понял, что я ухожу.

— Уходишь из дома?

— Папе я написала письмо, оставила на столе в библиотеке. Кроме того, самое главное они с мамой уже знают. Сейчас они у себя в спальне. Была у меня мысль попрощаться с ними, только дверь закрыта на ключ. Я решила не стучать: у них же юбилей свадьбы все-таки. Так пусть они отметят его как положено: одеваются они там или, наоборот, раздеваются — какое им дело до того, что происходит со мной, с их дочкой, с Италией?