Родольфито вдруг воодушевился, словно внутри у него зажегся свет.

— Да, схожу за ней.

И выскочил из гостиной одним прыжком — ни дать ни взять, подумалось Пальмире, лягушка на краю полного опасностей болота — прыгает вперед и вдруг оказывается в клюве прожорливой утки.

Ике Кастаньеда, который внимательно прислушивался, никак не мог стерпеть столь дерзкого выпада: с каких это пор земноводное имеет доступ в комнату Франции? Он хотел было что-то сказать, но удержался. Раз — и решение принято. Гораздо лучше последовать за Родольфито до дверей комнаты Франции.

И он отправился за ним.

Воспоминание о «Зайке-всезнайке» особо приятным для Уриэлы не было. В то знаменательное воскресенье, когда в финале соревновались трое ребятишек, все семейство, словно сговорившись, прильнуло к радиоприемникам. В конкурсе участвовали дети от девяти до двенадцати лет. Уриэле было только семь, однако дядюшке Хесусу, ее представителю, удалось добиться ее допуска к соревнованиям: Хесус авторитетно заявил, что девочка читает книжки с четырех лет. Организаторы конкурса ее протестировали, удивились — а что, если победит? — в любом случае такая сообразительная девочка непременно окажется изюминкой конкурса, повысит к нему интерес.

Победителем должен был стать тот, кто даст большее количество правильных ответов, а чтобы получить гран-при, требовалось еще ответить на так называемый золотой вопрос от эрудитов, отобранный конкурсной комиссией; при верном ответе участник получал девять тысяч песо — совершенно умопомрачительную для 1960-х сумму, привлекшую к радиоточкам людей по всей стране, а при неверном — тысячу песо. За три года существования конкурса ни один его победитель осилить золотой вопрос не сумел.

Уриэле это удалось. Она не только ответила на этот вопрос, но и с самого начала состязания оставила далеко позади двух мальчиков, ее соперников.

— Один, двенадцати лет, был беленьким, — рассказывала Уриэла Цезарям, — другой, одиннадцатилетний, — черненьким; а я — семилетка и метиска; в общем, как говорится, все расы сразу.

— Метиска? — переспросил младшенький. — Что это значит?

— Белое с черным, как кофе с молоком.

В студии, где проходило соревнование, Уриэла заметила за барьером родственников черного мальчика: родителей, братишек и бабушку, места себе не находившую от огорчения — в глазах слезы, губы дрожат, — ее любимый внучок проиграл конкурс. С одной стороны от Уриэлы, закрыв лицо руками, рыдал черный мальчик, а с другой плакал блондин, бледный, как стеарин, — вот-вот упадет в обморок.

— Только тогда я поняла, что на самом деле белый мальчик — альбинос, — сказала Уриэла Цезарям.

— Альбинос? — переспросил младшенький. — Что это значит?

— Ну, как взбитые сливки на кофе с молоком.

Жюри объявило победу девочки и призвало к тишине, чтобы победительница могла дать ответ на золотой вопрос. Дядюшка Хесус, вытянув шею, прокричал Уриэле, что ей следует просить помощи у святого Антония-чудотворца, — вот тогда-то Уриэла и пришла в ужас при виде дядиной вставной челюсти, которая вылетела из широко открытого рта и, падая, описала широкую дугу. Без зубов дядюшка Хесус казался совсем другим: он был ужасен, он внушал страх, представ неким подобием потерпевшего крушение Франкенштейна, говорила Уриэла Цезарям. Но чья-то сердобольная рука вернула ему челюсть. Рука той самой бабушки.

Мальчики, рыдавшие по обеим сторонам от Уриэлы, проглотили слезы, чтобы выслушать золотой вопрос. Уриэла ответила на него без промедления. Последовала оглушительная тишина. Гран-при наличными, новенькими хрустящими банкнотами, как будто только что с печатного станка, лежал в прозрачной урне на глазах у публики. К несказанному изумлению всех присутствовавших, Уриэла Кайседо, ответив на золотой вопрос, сразу же, не отходя от микрофона, выдала соломоново решение: обратилась с просьбой поделить гран-при в девять тысяч песо на троих, в равных долях между финалистами. «То есть, — объяснила она, прикрывая глаза, — по три тысячи песо каждому. — И робко прибавила: — С условием, чтобы больше никто не плакал».

В эту секунду Альма Сантакрус и Начо Кайседо чуть не задохнулись от гордости; воодушевление их не знало границ, настолько велико было счастливое изумление от щедрого поступка младшей дочери. «Бери свою часть премии и храни ее при себе, — сказала тогда Уриэле сеньора Альма. — Когда-нибудь они тебе пригодятся».

— Что правда, то правда: теперь бы они мне очень и очень пригодились, — объявила Уриэла Цезарям.

Только сейчас этих денег у нее не было. Никогда не было. Она не сообщила ни тогда своим родителям, ни теперь Цезарям, что в то воскресенье, оплатив поездку в такси до квартала, где она жила, дядюшка Хесус купил ей на углу мороженое, после чего распрощался, унося в кармане три тысячи песо наличными.

«Зря ты раздраконила наш приз, не надо было этого делать, — заявил он Уриэле. — Мне он требовался целиком и был нужен гораздо больше, чем негритосу и типу с рожей покойника, но что уж теперь поделаешь. Уриэла, это будет наш с тобой секрет, это вопрос жизни и смерти, а ты у нас девочка умненькая, так что скажи, чего ты больше хочешь: видеть своего дядюшку Хесуса живым и здоровым или мертвым в гробу — жестким, как цыпленок?»

«Живым и здоровым», — ответила Уриэла.

На что дядюшка ответил так: «Когда-нибудь, живой или мертвый, я тебе эти деньги верну». И унес три тысячи песо, оставив семилетнюю Уриэлу в воскресный день на углу одну есть мороженое.

— А как звучал тот золотой вопрос? — спросил старший из трех Цезарей.

Уриэлу расстроили эти воспоминания — она что, сейчас заплачет? Конечно, нет; почему это ей лезут в голову такие мысли?

— Не помню, — ответила она Цезитару. — Прошло уже целых десять лет — вся твоя жизнь.

— О чем тебя спросили, Уриэла? Скажи, я знаю, что ты помнишь.

Три Цезаря ждали ее ответа затаив дыхание.

— В каком месте нашей планеты было придумано число ноль.

Три Цезаря обменялись растерянными взглядами.

Они этого не знали.

— И в каком же?

— Вот сами и выясните, — улыбнулась Уриэла и вышла из комнаты, провожаемая растревоженным гулом голосов посрамленных Цезарей. И только спустя минуту, когда все уже спускались по винтовой лестнице, она сказала им, что это случилось в Индии.

На нее вдруг накатила безмерная жалость к себе, бесконечная печаль от этих воспоминаний, с течением времени ставших еще менее приятными: в то далекое воскресенье, стоя на углу в свои семь лет, она поняла, что знание в какой угодно области, знание само по себе, счастья отнюдь не приносит.

Уже четверть часа бродили они по Чиа в поисках какой-либо гостиницы. Лусио Росас хотел водворить этого никчемного человечишку в отель, после чего как можно скорее вернуться в Боготу и больше не изводить себя безумной идеей о том, чтобы оприходовать его каким-то иным способом, отправив куда подальше. Когда оба добрели до парка Луны, их взору открылся ряд полусгнивших скамеечек, словно в насмешку расставленных полукругом перед дверями церкви; дядюшка Хесус не смог устоять перед соблазном и плюхнулся на скамейку.

— Мне надо отдышаться. Завести мотор мыслей.

Бесстрастный садовник сел рядом с ним.

— Штука в том, что жизненные перипетии, — продолжил Хесус, сплетая пальцы поверх колена, — таковы, что просто обхохочешься — или обрыдаешься? У меня было пять женщин, и я обвел вокруг пальца их всех.

И умолк, сам себе удивляясь, будто жалел о своих словах, будто они его расстроили.

Через какое-то время он заговорил снова:

— Вы слышали, что сказал Ике, мой племянник, когда я назвал его неблагодарным? Он сказал мне в ответ, что я — последний человек на свете, к которому он чувствует благодарность. Обратите внимание, Лусио, какова у нас молодежь: недалекие, неповоротливые, тупые торопыги. Когда Ике был мальчишкой, его мать, моя сестра Адельфа, осталась вдовой. Вето Кастаньеда, ее муженек, не придумал ничего лучшего, как помереть от инфаркта, оставив бедняжку Адельфу одну-одинешеньку с пятью детишками на руках: Ике с Рикардо и еще три девочки, которых я позабыл, как зовут. Бедная Адельфа, горькая вдовица, без работы — что ей оставалось делать? И тут к ней приходит Хесус, ее спаситель. Я тогда владел грузовой транспортной компанией, и денег у меня было гораздо больше, чем вы можете себе представить: сигары раскуривал банкнотами и одежду в одном цвете носил. Прихожу я тогда к Адельфе и говорю: «Можешь въезжать в новый дом — я его купил для тебя». Мало того, я тогда подарил ей швейную машинку, и Адельфа стала шить. Шила километрами. Она воспряла. Отдала детей учиться. Меня она время от времени кормила обедами, пока не позабыла. Позабыла о том, что я подарил ей этот дом — целый дом, со всей обстановкой, с бумагами о собственности, — всё я. Хлипкий, конечно, в нескольких местах протекает, но все-таки это дом, в конце-то концов, то есть пристанище, где можно спокойно умереть, где ты можешь лить слезы втихомолку, не на глазах у зевак.