После этого Уриэла нашла себе другой сад — «Сад мира», пансионат для престарелых, один из самых изысканных, где своими последними деньками наслаждались наиболее кредитоспособные старики Боготы. Уриэла, которая читала ноты слева направо и справа налево, взяла на себя «Музыкальную гостиную» — сеансы музыки для старичков; в пансионате имелась отличная аудиоаппаратура, включая слуховые аппараты для самых тугоухих; обычно здесь слушали колумбийскую музыку и немного классики: вальсы Штрауса, Листа и Шопена. Уриэла и сама не смогла бы объяснить, как именно пришла ей в голову мысль принести в «Сад мира» свой любимый диск — «Белый альбом» битлов. Но она сделала это и вставила семь пар слуховых аппаратов в уши семи самых глухих и меланхоличных старичков, совершенно слепых: четыре старика и три старушки, стоявших у своей последней черты.

Мало того, она еще и включила максимальную громкость, как на вечеринке. Все семеро сначала наморщили лбы, потом морщины разгладились, и один старичок начал отбивать такт носком туфли, а самая древняя старушка принялась смеяться — все громче и громче; многовато смеха, подумала Уриэла и уже собиралась сменить пластинку, когда старушка вдруг с трудом встала с кресла и пустилась в пляс. Уриэле хватило секунды, чтобы прийти на помощь внезапно оживившейся бабульке: та поскользнулась и упала, правда вовсе не на пол, а на руки Уриэлы, но как раз эту сцену и застала медицинская сестра пансионата. Уриэлу уволили, поскольку на следующее утро выяснилось, что танцовщица умерла во сне. И несмотря на медицинское свидетельство о том, что смерть наступила вследствие естественных причин (многие старики уходили из жизни во сне), ответственность за произошедшее легла на Уриэлу: случай этот не давал ей спать, боль и раскаяние будили ее каждую ночь до конца жизни — ей снилась одиноко танцующая старушка.

— А бассейн? — спросил младший из Цезарей. — В прошлом году мы купались.

— Да мы с Самбранито его даже надули, только воды пока не налили. Потом нальем. Он у нас не в саду — там не хватило места: столов многовато; на этот раз бассейн перед домом, прямо под балконом.

— Тогда нас с улицы будет видно, — сказал старший.

— Ну и что?

Уриэла подвела мальчишек к шкафу, где у нее стояла копия сундука с пиратскими сокровищами, и достала из него череп.

— Мне его один друг подарил.

Бледный череп светился у нее руках; казалось, от него исходит голубоватый, как лед, холод. У всех троих отвисла челюсть; ни один из братьев не решился взять у нее череп. Пустые глазницы буквально смотрели на них. Это было почище, чем высушенная голова.

— Мы что, внутри — вот такие? — спросил младший брат.

— Да, вот такие ужасные.

— А откуда твой друг его взял? — спросил старший. Мальчик был почти готов протянуть к черепу руки.

— С кладбища. Он его украл.

— Украл? — удивились Цезари.

— Это было рискованно.

— Украл, — повторил старший.

— Он хотел сделать мне подарок.

— Ему пришлось стащить череп ночью?

— Ночь специально создана для воров.

— А он не боялся?

— Нет. Мой друг из тех, всегда кто припевает: «Мне страшно смеяться, мне страшно плакать, мне страшен страх, а страху страшен я».

— А вот я боюсь: мне очень много раз бывало страшно.

— Я тоже. Однажды у меня от страха волосы встали дыбом: я так испугалась, что голова стала похожа на ежика.

Трое мальчишек захлопали глазами, пытаясь представить себе волосы Уриэлы в виде черных ежиных иголок.

— А что тебя так напугало? — продолжил допрос старший брат.

— Дядюшка Хесус, — сказала Уриэла, — у него вдруг выпали зубы, и… он стал совсем другим дядюшкой Хесусом… а вокруг было полно народу.

— Выпали зубы? — удивился младший.

— Не настоящие, а съемные, как очки.

— А что тебя еще пугало? — спросил старший.

— Как-то раз я застала папу в туалете. Открываю я дверь, а там… там — папа, и он сидит на унитазе, представляете?

— Магистрат? — переспросил старший.

— Он самый.

— Папа говорит, что тетя Альма — это настоящая наша тетя, а магистрат — всего лишь мумия.

— Так и говорит? Боже ж ты мой, да у нас вся семейка — одни сплошные мумии, в том числе ты и я.

Уриэла сделала вид, что собирается убрать череп назад в сундук, но в этот момент старший из трех Цезарей ее остановил. И, словно под гипнозом, произнес:

— А ты и в самом деле не боишься черепа?

— Нет. А почему ты спрашиваешь? По ночам я с ним веду беседы, ему очень нравится слушать мои сказки.

— Какие такие сказки? — спросил младший.

— Когда-нибудь я тебе их расскажу. Когда ты сам станешь как этот череп.

Младший попятился.

Тогда Уриэла сделала жест фокусника, и череп распался на две части ровно посредине; на самом деле это была коробка с шоколадными конфетами — подарок, полученный Уриэлой в Ведьмин день[8].

— А внутри — три последние конфетки, — объявила Уриэла. — Какое совпадение, какое волшебство, какое предначертание — ведь вас как раз трое, верно? Раз, два, три. Так что я могу подарить три конфеты трем Цезарям: одну — Цезаресу, вторую — Цезатару, третью — Цезарито. Бог ты мой, какие ужасные у вас имена, хуже, чем мое, но зато гораздо лучше, чем у моих сестер. Можете слопать прямо сейчас. Другое дело, что за последствия я не отвечаю.

— А что с нами может случиться? — поинтересовался Цезарито.

— Я не имею права вам это открыть.

— А я знаю, — заявил старший, — мы станем совсем крошечными, такими, что люди смогут нас раздавить; нам будет тяжело учиться — как листать страницы книги, если каждая больше этого дома? Любая пчелка размером примерно как мы прикончит нас своим жалом; кому-то придется носить нас в кармане с риском, что мы вдруг вывалимся, и любой ботинок на улице станет для нас боевым танком, потому что запросто сможет нас раздавить.

Уриэла не сводила с него восхищенного взгляда:

— Хуже.

— Не верю, — сказал старший.

— Не веришь? Ну так проверь. Я за последствия не отвечаю.

— Да это же сказка про Мальчика-с-пальчик.

— Ну вот и проверишь на себе, мальчик-с-пальчик.

Взяв за кончик сверкающего фантика конфету, она поводила ею перед глазами старшего брата. Тот не без колебаний, но все же взял угощение, храбро сунул его в рот, начал жевать и сразу же выплюнул, словно обжегшись. Конфета оказалась горькой и жгучей — отличная шутка на День дурака.

Два других Цезаря покатились со смеху. Уриэла соединила половинки черепа, но на этот раз положила его на тумбочку у кровати, оставив на всеобщее обозрение.

— Уриэла, — решительно начал старший, — а правда, что, когда тебе было семь лет, ты выиграла в конкурсе «Зайка-всезнайка»?

— Да, — подтвердила Уриэла. — Это было десять лет назад. Ты тогда только-только родился.

— Расскажи нам, как ты выиграла. Папа без конца говорит, что мы должны быть умными, как Уриэла, и что ты зайка нашей семьи.

— Так и говорит? — ответила Уриэла и залилась румянцем. — Зайка? Без «всезнайка»?

— Зайка.

— Да у нас в семье полно заек. Твой папа — первый.

— Расскажи, как ты выиграла.

И Уриэла начала вспоминать — вслух.

Переступив порог гостиной, Родольфито Кортес оступился и чуть не упал; окинув взглядом помещение, он сразу же понял, что Франции здесь нет; отсутствовали в этой комнате также магистрат и донья Альма — единственные, кто мог призвать гостей к порядку и положить конец царящему безобразию; ужасные братья Кастаньеда расположились по обе стороны от гигантского кресла, в котором, словно король на троне, восседал Цезарь Сантакрус, не перестававший беззвучно гоготать, разевая пасть в вечность. Братья Кастаньеда с неподдельным восторгом дружно ему поддакивали. Один из них задал королю-кузену вопрос, сколько миллионов тот срубил за последний месяц — и в аккурат в этот момент на пороге появился Родольфито.