Ике триумфально подкатил на «форде» к дому магистрата, тормознул перед гаражом. И дважды, как полноправный хозяин, нажал на клаксон. Ворота тотчас же стали открываться, за ними показалась заботливая Ирис. Толкать створки ворот ей помогал постовой Охеда — в каждой бочке затычка. Братья быстро, в один прием въехали в гараж, хохоча во всю глотку; отзвуки этого хохота эхом отскакивали от стен гаража. Ирис и Марино уже закрывали ворота, когда подъехал «рено». Родольфито припарковал свое авто на тротуаре за «шевроле» Перлы Тобон. Ни Ирис, ни Марино не могли взять в толк, отчего так бледен лик молодого человека, выгрузившегося из «рено», и отчего он дрожит.

— Я — на юбилей в этом доме, — выдавил он.

— Конечно же, дон Родольфито, — отозвалась Ирис, узнав его. — Зайдете через гараж?

Пропуская его, она приоткрыла гаражные ворота. Из дома послышался очередной шквал смеха и голосов. Это в большой гостиной братья Кастаньеда здоровались с Цезарем Сантакрусом. Родольфито выпучил глаза и робко пошел вперед. В руках у него была картонная коробка в подарочной упаковке.

За его спиной Марино Охеда улучил-таки момент и поцеловал Ирис, однако промахнулся: испугавшись, девушка отвернулась, и губы его чмокнули ее в ухо, что имело худшие последствия, поскольку всполошило ее еще сильнее. Потом она скажет, что в тот миг ей показалось, будто она умирает.

— Уриэла, ты там?

— Кажется, да.

Дверь мальчики открыли, но входить не стали. В прошлом году они впервые побывали в комнате Уриэлы, словно в сказке, и хотели тот опыт повторить.

— А, три Цезаря пожаловали, — бодрым тоном сказала Уриэла. — Что, так и будете до скончания века на пороге стоять?

Уриэла только что закончила одеваться к празднику; как и сестры, она тоже надела длинное платье, хотя ее одеяние мало походило на бальный наряд, скорее на балахон танцовщицы в стиле гуахира: сияющая белизна, сверху донизу расшитая цветами и птицами. Вместо туфелек на ногах у нее были плетеные сандалии. Подобный стиль одежды приводил сеньору Альму в отчаяние.

Когда заявились мальчики, Уриэла, сидя в кресле-качалке, расчесывала длинные черные волосы. Она была благодарна этому неожиданному визиту: ей не хотелось спускаться в гостиную, откуда до нее время от времени доносился гул голосов и хохота, накатывал океанскими волнами. Болтовня с детишками — одна из форм ее участия в празднестве, на котором настаивала мать. Кроме того, она распорядилась заранее приготовить для детей маленький надувной бассейн, и его надули, но воду пока не наливали: на данный момент упругий дельфиний силуэт бассейна — всего лишь обещание; таков был ее собственный вклад в организацию праздника; дети ее обожали, как и она детей; эта взаимная любовь — великолепный предлог, призванный помочь ей легче пережить нынешний прием с осиным роем в высшей степени странных кузенов и дядюшек.

Воспользовавшись тем, что мальчики открыли дверь, две кошки проникли в комнату первыми, проскользнув быстрее молнии: в два прыжка обе они взобрались на шкаф у окна и, безразличные ко всему, расположились на шерстяных подушках. Младший из трех Цезарей сразу направился в противоположный от шкафа угол, где парила в воздухе злая волшебница Мелина: сидит на метле, из-под черной шляпы торчит крючковатый нос на зеленоватом лице, и стоило кому-нибудь похлопать в ладоши поблизости от нее, как ведьма заливалась дьявольским хохотом, глаза ее попеременно вспыхивали огнем и угасали, вся она начинала трястись, словно одержимая, и раскачивалась на своей метле, то есть летала. Но на этот раз, сколько бы младший ни хлопал, ведьма оставалась неподвижно-бесстрастной.

— У нее батарейки сели, — сказала Уриэла. — Нужно другие вставить; вот, держи новые.

Она сняла ведьму и отдала ее мальчику, предоставив ему самому искать гнездо для батареек и заменить старые на новые.

Другие Цезари остановились перед книжным шкафом Уриэлы и, не скрывая нетерпения, принялись что-то там искать.

— А где голова? — спросил старший.

— Пришлось ее выкинуть, — ответила Уриэла.

— А почему?

— Потому что завоняла.

Речь шла об удивительной ссохшейся крестьянской голове размером не больше кулака, которую Уриэла держала в качестве украшения на томе «Тысячи и одной ночи». Родители привезли эту голову из Перу, и Уриэла тотчас же ею завладела, как поступала со всем, что представляло для нее хоть какой-то интерес. На ее счастье, обычно такие вещи в наименьшей степени интересовали кого-то еще. Когда Уриэла была еще маленькой девочкой, магистрат спросил, почему она не ставит книги на полки библиотеки, расположенной на нижнем этаже, а таскает их, одну за другой, в свою комнату, запихивая под стол и строя из них пирамиды вокруг кровати. «Это те книги, что я прочла, — объяснила она, — теперь они мои». «Я очень рад тому, что ты их прочла, — сказал магистрат, — но если они понадобятся твоим сестрам, тебе все равно придется вернуть их на место». «Не думаю, что это когда-нибудь случится», — таким был ответ Уриэлы, после чего она продолжила год за годом уносить книги к себе. Магистрат задавался вопросом, неужели Уриэла и вправду столько читает, неужели она прочла от корки до корки такую уйму книг. Так или иначе, подумал он, но у девочки совершенно точно залегли круги под глазами, будто она не высыпается: нужно показать ее врачу. Но все же он не придал этому слишком большого значения и решил проблему иначе: просто-напросто купил ей стеллаж, чтобы «книги Уриэлы» остались в ее комнате, выстроившись во всю стену, от угла до угла.

От ссохшейся головы Уриэле пришлось избавиться, потому что та стала вонять: на сморщенном лице проступило зеленоватое клейкое вещество, распространяя невыносимый смрад. К огромному огорчению, Уриэла вынуждена была ее выбросить, хоть голова эта и входила в число наиболее ценных диковинок ее комнаты. По стенам висели коллекция индейских масок, афиши «Битлз», автопортрет Ван Гога, бамбуковую рамку для которого она сделала сама, черная кукла на двери в позе распятого Христа — лысая голова без глаз клонится набок (первая в ее жизни кукла), — два увеличенных кинокадра, один с Хамфри Богартом из «Касабланки», на другом красуется Синдбад-мореход со шпагой перед скелетами, а также рисованное углем лицо Зигмунда Фрейда с надписью «Что на уме у мужчины»: лоб, глаза, брови и нос мыслителя не самым очевидным образом складывались в дерзкий силуэт обнаженной женщины.

На полу у нее располагались окаменелости из Вилья-де-Лейва, образуя каменные тропинки, там же стоял большой стеклянный аквариум с Пенелопой — зеленой морской черепахой с красными ушками (две алые линии возле глаз), в данный момент полностью завладевшей вниманием двух старших Цезарей. Младший между тем успел вставить новые батарейки в корпус ведьмы и теперь с энтузиазмом хлопал в ладоши, на что та реагировала зловещим смехом.

— Вот бы мне вообще отсюда никуда не выходить, — призналась Уриэла мальчишкам. — Я бы скорее предпочла быть с вами, чем спускаться в гостиную, где нужно встречать гостей и смеяться, даже когда не хочется.

Мальчики глядели на нее во все глаза из своего счастливого далека. Щеки девушки разрумянились. Дети и вправду ее завораживали; только в общении с ними могла она опять встретиться с чудесами, безвозвратно терявшимися для нее с течением времени, с уходящим детством. Она мечтала уехать далеко-далеко, на край света, еще лучше — за пределы этого света. Мечтала не оканчивать школу и уж тем более не поступать в университет — перспектива все приближалась. У нее есть книги — зачем ей что-то еще? Однако увильнуть от университета отец ей ни за что не позволит. Придется бежать из дома. Вот почему тайком от родителей она с пятнадцати лет работала по выходным; трудилась как можно больше, сколько могла, с целью скопить денег и убежать. Уриэла Кайседо, дочь магистрата Верховного суда, одевалась клоунессой и развлекала публику на разных детских праздниках, на днях рождения, на первом причастии; она рассказывала сказки и разыгрывала пьесы собственного сочинения. Однако случались у нее и провалы: однажды ей подвернулась неплохо оплачиваемая работа в детском саду «Надутые губки»; там имелся бассейн с теплой водичкой для деток постарше. Уриэла была уверена, что младенцы от рождения умеют плавать, что учить их не нужно, что счастье держаться на воде известно им по внутриутробному периоду развития, ведь плавать они научились еще во чреве матери; и она, недолго думая, опустила в бассейн первого же младенчика, появившегося в садике, малыша, которого мать оставила в то утро на попечение нянечек детского сада. И малыш отлично плавал, на радость всем детям. От края до края бассейна, без единой слезинки: ребенок смеялся. И вдруг спокойствие садика обрушил дикий вопль: кричала неожиданно вернувшаяся мать. В ужасе она вытащила малыша из воды и ткнула пальцем в Уриэлу: «Ты что, хочешь утопить моего сына?» Скандал не остался без последствий: работу Уриэла потеряла.