—

Переодевшись в корсетное платье с длинными рукавами и надев черные кружевные перчатки, я прохожу через гостиную, собаки следуют за мной к лестнице.

— Куда-то собралась, Кревкёр? — баритон Вольфганга скользит откуда-то из-за спины, и я благодарна себе за то, что мне удается скрыть дрожь, которую вызывает один лишь звук его голоса.

Медленно я поворачиваюсь к нему лицом.

Мой взгляд скользит вверх по его фиолетовому костюму в тонкую полоску, задерживается на пальцах, теребящих перстень на левой руке. Наконец я встречаюсь с его серьезным взглядом, и в животе неприятно сжимается. Меня охватывает жгучий стыд, я не в силах контролировать вспышку жара, прокатывающуюся по всему телу при его виде.

— Да.

— У нас встреча через полчаса, — говорит он с чрезмерной властностью в голосе для всего лишь соправителя. — Нужно обсудить детали предстоящей инаугурации, — добавляет он, пренебрежительно махнув рукой.

Я скрещиваю руки.

— Тогда перенеси ее.

Он тихо усмехается. Без тени юмора и с намеком на угрозу, делает несколько шагов ко мне.

— И что же может быть важнее того самого, ради чего ты это все устроила?

Сжимаю челюсть, бросаю на него скучающий взгляд.

— Твоя задетая гордость уже утомляет, — огрызаюсь я. — Смирись наконец.

Он бросается ко мне. Он быстр, но в этот раз я быстрее. Адреналин зашкаливает, когда я вонзаю кинжал ему под подбородок, ощущая, как натягивается кожа под моим лезвием. На этот раз он смеётся чуть громче, и от этого смеха по моей спине пробегает холодок. Эклер тихо рычит рядом со мной.

Дыхание Вольфганга становится тяжелым, подстраиваясь под мое. Это единственное, что я слышу — будто даже тишина, окутывающая комнату, старается держаться от нас подальше. Мы на расстоянии вытянутой руки, но даже так я ощущаю ваниль в его одеколоне. Она дурманит, путая мысли, и я с трудом сглатываю.

Я проворачиваю кисть, не отрывая глаз от его, и лезвие мягко прокалывает кожу. Вольфганг шипит, обнажая золотой клык и резец, но его гримаса медленно перетекает в хищную ухмылку, он не двигается, а в серо-голубых глазах зарождаются невысказанные угрозы.

— Начинаю думать, — задумчиво произношу я, прослеживая, как крошечная капля его крови скользит по лезвию, — что Проклятие забвения — куда более мягкое наказание, чем девятнадцать отвратительных лет рядом с тобой.

Отпустив его, я подношу клинок к губам. Сама не понимаю, зачем это делаю. Потемневший взгляд Вольфганга расширяется, он выглядит не менее пораженным, чем я сама. Но это не мешает мне медленно провести языком по лезвию, пробуя его кровь.

Его вкус, необъяснимо сладкий, с привкусом железа, взрывается на моих вкусовых рецепторах. Я подавляю стон, тело накрывает оглушающая волна пламени. Вольфганг смотрит на меня неотрывно, грудь все еще часто вздымается, он тяжело сглатывает, его рот приоткрывается, пока взгляд следит за тем, как мой язык скользит по нижней губе.

Я делаю шаг назад, с пылающей головой и телом.

— Мне нужно домой, — наконец говорю я слишком тихо. — Там тело, мне нужно… это личное.

Голос Вольфганга срывается на хрип, каждое слово наполнено оглушающей жаждой.

— Позволь мне пойти с тобой.

23

—

ВОЛЬФГАНГ

Я не знаю, как я здесь оказался. И не думаю, что Мерси это известно.

Еще мгновение назад мы были готовы вцепиться друг другу в глотки, и вот я уже сижу на скамье в темной, пустой комнате, наблюдая, как Мерси возится с трупом, облаченным во все белое. Легкая вспышка боли под подбородком выдергивает меня из мыслей, и, не отрывая от нее взгляда, я поднимаю руку, чтобы потереть место, где она меня задела. Запретный жар ползет вверх по позвоночнику при воспоминании о том, как она слизнула мою кровь с лезвия.

Хриплый стон, который, как ей кажется, я не услышал… Я сам не понимаю, как удержался от желания впечатать ее в стену и попробовать свою кровь на ее языке. Прокусить ее губы и в ответ почувствовать ее вкус.

Мои реакции на ее поступки становятся все менее объяснимыми. А просьба присутствовать при ее личном поклонении своему богу — пожалуй, самая ошеломляющая из всех. Но сильнее всего меня сбивает с толку то, что она согласилась.

Интересно, чувствовала ли она вкус моей крови, когда выдохнула тихое, обреченное «да». Не думаю, что она когда-либо позволила бы это, если бы нас обоих так не выбило из колеи произошедшее накануне.

Я все еще жду подвоха.

Возможно, следующим она сожжет уже мое тело.

Но пока я просто сижу и смотрю. Она усадила труп на стул и теперь осторожно расчесывает длинные светлые волосы.

— И что именно ты делаешь? — наконец спрашиваю я.

— Я сказала не разговаривать, — сухо отвечает она, даже не взглянув на меня, стараясь заставить тело сидеть прямо на металлическом стуле.

Я замолкаю.

Она зачесывает волосы назад. Скручивает их в пучок. Добавляет немного румян на щеки. Аккуратно укладывает руки на колени. Голубые глаза трупа открыты.

Я снова нарушаю тишину.

— Как я могу молчать, пока ты занимаешься… — я взмахиваю рукой в ее сторону, — всем этим.

Её изумрудный взгляд пронзает меня насквозь, но она ничего не говорит, продолжая суетиться вокруг своей добычи, нахмурив брови.

— Больше похоже на то, чем занялась бы Тинни, — добавляю я, скрестив руки.

Мерси громко и протяжно вздыхает.

— Это лучше, чем нежиться в купальне, пока плебеи осыпают тебя комплиментами, тщеславный волчонок, — огрызается она, делая шаг назад, чтобы оценить результат. Я слегка улыбаюсь, забавляясь тем, как легко её разозлить. — Тинни не единственная, кто любит хранить сувениры, — наконец поясняет она и направляется к шкафчику. Кроме скамьи, на которой я сижу, и стула с трупом, это единственный предмет мебели здесь. Она распахивает одну из дверец и достает камеру, выглядящую так, будто ее сделали еще до моего рождения.

Я наблюдаю за ней, пока она сосредоточенно вставляет свежую пленку. Ее длинные черные волосы убраны назад, обнажая плечи; на шее тонко поблескивает бриллиантовое ожерелье. Татуировка с гербом ее семьи — раскрытая ладонь с пламенем — занимает почти всю спину и исчезает под корсетом. Нас всех обязали нанести семейные знаки на спины в восемнадцать лет, в тот же год, когда мы официально стали участниками Лотереи.

Когда камера готова к съёмке, она настраивает освещение так, чтобы оно было направлено в основном на труп. Я задерживаю дыхание, стараясь проникнуться моментом, пока она делает снимок.

Затем, еще несколько снимков.

— Ты делаешь так каждый раз, когда убиваешь? — тихо спрашиваю я, когда она заканчивает.

Она поворачивается ко мне, и меня поражает отсутствие привычной суровости в ее лице. Словно в этом ритуале есть нечто, что сглаживает ее резкость.

— Только с теми, к кому меня призвали напрямую, — отвечает она.

Я бросаю на нее вопросительный взгляд, не до конца понимая, что она имеет в виду.

Она возится с камерой, избегая моего взгляда, пока говорит:

— В моих отношениях со смертью есть свои особенности. Я чувствую, когда кто-то вот-вот умрет, — говорит она. Я киваю, зная об этой стороне её способностей. Она убирает камеру обратно в шкаф и закрывает дверцу. — Но некоторые души мой бог просит доставить лично. Вот как эту, — она встречается со мной взглядом, лицо по-прежнему излучает мягкость и открытость. — Именно их я сжигаю сама. А фотографии сохраняю. Поэтому я и собираю десятину⁶ круглый год.

И тут до меня доходит, что она имеет в виду. Кроме Мерси, все мы отдаем дань для своих богов лишь в определенные периоды, а именно во время Сезона Поклонения. Он случается четыре раза в год. Последний был в день осеннего равноденствия, следующий — в зимнее солнцестояние. Мерси же вольна отдавать ее когда угодно и где угодно. Невольно задумываюсь, не поэтому ли в ней столько превосходства. И все же я не могу отрицать тепло, расплывающееся в груди, когда она делится со мной этой сокровенной частью себя.