Когда я оказываюсь рядом, то достаю отрезанный палец из сумки и бросаю его ему в лицо. Палец ударяет прямо между глаз.

Это мгновенно привлекает его внимание.

Я испытываю удовлетворение, когда кровь с пальца оставляет пятно на его лбу. Он выглядит глупо, захлёбываясь, как умирающая рыба. Его серо-голубые глаза наконец встречаются с моими. Его взгляд становится холодным, а на губах появляется усмешка, похожая на мою, обнажающая золотой клык и резец справа от рта.

Я не даю ему заговорить первым.

— Один из твоих приспешников пробрался на мою территорию.

Молчание клубится между нами словно живое, дышащее существо.

— Это обвинение, Кревкёр? — наконец протягивает он, голос хрипит от злости.

Я скрещиваю руки на груди.

— Это факт.

Его взгляд соскальзывает вниз — к пальцу, теперь покачивающемуся на воде прямо перед ним. Он с отвращением поднимает его двумя пальцами, будто его сейчас стошнит. Я раздражённо выдыхаю. Как будто он не держал в руках мёртвые части тела тысячи раз. Рассматривая фамильный герб, чётко выгравированный на перстне, он равнодушно пожимает плечами и швыряет палец через плечо. Тот с глухим стуком ударяется о стену.

Его лицо принимает скучающее выражение. Он снова разваливается в ленивой позе — голый, безмятежный, раскинув руки.

— Я не отвечаю за то, чем мои люди занимаются в своё свободное время, — зевает он.

Я фыркаю в ответ.

— Ах так? И это совсем не связано с тем, что ждёт нас в следующем месяце? — мои ладони резко упираются в бёдра. — Это твоя жалкая попытка сохранить мир?

Злость разгорается сильнее от одной мысли, что нам приказали держать себя в руках в преддверии Лотереи. Тупое правило. Я бы с куда большим удовольствием прикончила его.

Он смеётся низко и снисходительно — так, что у меня дёргаются пальцы от злости, просящие выхватить кинжал и вонзить ему прямо в глаз.

— Да ладно, — его взгляд лениво скользит к моему. Улыбка становится хищной. — С какой стати мне интересоваться твоими жалкими секретиками? — бормочет он, закрывая глаза и запрокидывая голову, будто одним движением вычёркивая меня из своего мира.

Гнев вспыхивает во мне, словно древний, необузданный огонь. Я позволяла ему управлять собой, чуть не стала его марионеткой. Мне требуется всего доля секунды, чтобы осмотреть комнату и заметить его халат, брошенный на стул неподалёку. Я бросаюсь туда, быстро вытаскиваю атласный пояс из петель и обматываю его вокруг рук мужчины.

В тот момент, когда он прищуривается, пытаясь разгадать мои намерения, я хватаю за пояс и вонзаю каблук между его лопаток, толкая. Его затрудненное дыхание звучит почти так же красиво, как звук перед смертью. Я застала его врасплох: ноги болтаются в воде, пальцы впиваются в горло, глаза расширены от шока.

Я улыбаюсь, затягивая пояс.

— Я молюсь о том, чтобы, когда смерть позовет тебя домой, я была рядом, чтобы посмотреть, — с издевкой шепчу. Он задыхается. Это прекрасно. — Я буду первой, кто станцует на твоей могиле.

Наконец, Вольфганг с трудом просовывает палец между поясом и шеей. Его полные губы почти не шевелятся, но он выдавливает хриплое:

— Мерси.

2

—

ВОЛЬФГАНГ

Как только она слышит своё имя, её пальцы разжимаются. Она ведёт себя так, словно само её имя священно, будто в нём заключена подлинная сила.

Самовлюблённая стерва.

Я жадно втягиваю воздух, ладонью сжимая горло. Несколько мучительных секунд уходит на то, чтобы прийти в себя. Когда кислород, наконец, прорывается в мозг, я выскакиваю из воды, абсолютно голый и в бешенстве.

Но уже поздно. Мерси исчезает за дверью, нацепив нелепую шляпу на длинные чёрные волосы. Я откидываю мокрые пряди с лица, всё ещё тяжело дыша, прислушиваясь к провокационным постукиваниям её каблуков по мраморному полу.

Она — словно эпидемия, как отвратительная чума, поразившая город. Как же я хочу ее уничтожить.

Ох, как я хотел бы просто убить её — собрать кровь в флаконы, капать в воду для купания как дорогое масло и погружаться в нее. Я бы сделал её смерть праздником.

Но увы, всё не так просто.

Нас связывают вековые традиции.

Наши семьи враждуют столько, сколько я себя помню, но при этом мы вместе правим городом. Так было, и так будет всегда.

Пративия — наша.

Но чёрт возьми, мне совсем не нравится делить город c такой дикаркой, как она.

Я провожу пальцами по горлу, раздражённый тем, что Мерси оставила на моей прекрасной коже синяки и раны. Набрасываю халат, не утруждая себя завязать его, поднимаю с пола отрезанный палец.

Я не собирался признаваться в этом Мерси, но кольцо все же привлекло моё внимание. Вопреки её предположениям, я не пытался нарочно найти на неё компромат. Мы знаем друг друга всю жизнь — мне не нужен какой-то жалкий плебей, чтобы делать свою работу.

Я бы и сам с удовольствием посмотрел, что она там у себя скрывает.

Но если кто-то из моих людей бродит там, где не положено, я обязан узнать об этом первым.

Мой помощник Бартоломью, которому где-то около тридцати, стоит на страже у выхода. Он точно стал свидетелем моего столкновения с Мерси, но, будучи у меня на службе уже несколько лет, он знает, что лучше не вмешиваться. Я кладу палец ему в ладонь. Он сглатывает, его веснушчатое лицо бледнеет, а я быстро похлопываю его по щеке.

— Узнай, кому это принадлежало, ладно?

—

Уже за полночь, когда я босиком шагаю в Зал Зеркал, опустив руки в карманы красного бархатного смокинга. Огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, дюжиной эркерных окон и парными арочными золотыми зеркалами по бокам — моя любимая часть Башни Вэйнглори. Он соединяет мои жилые апартаменты с общественными зонами.

Я прихожу сюда, когда нужно подумать. Есть что-то умиротворяющее в созерцании собственного отражения. Было бы несправедливо выделять любимую черту — всё во мне привлекает взгляд. Здесь восхитительно. Это напоминает о моём совершенстве. Великолепие Вольфганга Вэйнглори.

Мне нужен заряд бодрости, особенно после утомительной потасовки с Мерси накануне.

Противно думать, что у неё был дополнительный мотив для того, чтобы ворваться в мою купальню.

Именно сегодня.

Она понимала, насколько это важно. Она знала, что это мой день. Но Мерси эгоистична, как и любой из нас, даже если любит притворяться, что некоторые обычаи ниже её достоинства.

Под кожей ощущается странное напряжение. Особое чувство, которое появляется только в такие дни. И даже если я к нему привык, оно всё равно не даёт покоя.

Подойдя к мягкой скамье у одного из эркеров, я поднимаю сиденье и нахожу внутри красный кожаный футляр со скрипкой.

Игра всегда помогает справиться с этой зудящей, беспокойной тишиной внутри. В создании мелодий есть нечто, что усмиряет шум в голове. Никогда не задумывался, почему. Возможно, музыка связывает меня с чем-то божественным — приватный разговор между мной и музами.

Хотя, если честно, сложно найти что-то более божественное, чем я сам.

Я достаю скрипку, зажимаю её между плечом и подбородком. Закрыв глаза, позволяю тишине сделать глубокий вдох — и повторяю за ней. Смычок касается струн, первые удары рождаются вслепую. Когда завораживающие ноты начинают отскакивать от окон и стен, возвращаясь прямо в мои уши, я открываю глаза и смотрю в зеркало.

Созерцать собственное божественное «я» — опыт почти священный.

Внимательно изучаю отражение: челюсть сжата под короткой ухоженной бородой, волосы зачесаны назад, лишь несколько прядей упали на лоб из-за хаотичных движений руки. Я смотрю и играю. Смотрю и играю. Смотрю и играю…

Пока это не приходит.

Смутное, странное чувство. Оно захватывает и тревожит одновременно, появляется, когда слишком долго вглядываешься в зеркало. Зеркало начинает смотреть в ответ.

Реальность сливается с воображением. И я уже не уверен, кто настоящий. Моё отражение постепенно становится чем-то отдельным. Совсем другим.