Но глаза Вольфганга красноречивы, и я жажду прочесть каждую страницу его книги. Ту, что теперь отпечаталась в его радужках. Его руки движутся естественно, словно мы отрепетировали этот танец прежде. Они обвиваются подмышками жертвы, словно смертоносная змея, гремучая и не дающая вырваться, его ладони поднимаются к подбородку, открывая мне горло.

Я быстра. Нетерпелива.

Мой острый клинок проходит по всей ширине горла жертвы. Его рев сменяется чем-то более животным, пока лезвие не перерезает голосовые связки, и все, что остается — это булькающий хрип и хлещущая кровь. Его сердце бьется слабо, я ощущаю теплые брызги на своем лице. Вольфганг рычит. Бросает тело на землю и резко разворачивает меня, так что теперь к стене прижата уже я.

Человек умирает у наших ног.

Но лишь смерть становится свидетелем его своевременного ухода.

Я же предпочту стать свидетелем торжества Вольфганга.

Как почернели его глаза. Как его промокшие под дождем губы жадно тянутся к моим. Его ладони покоятся по бокам моего лица, пальцы впиваются в волосы, пока он выдыхает из меня все воздух. Пусть забирает. Пусть он станет причиной, по которой я дышу.

Я стону прямо в его рот. Наши языки горячие, влажные; его бёдра прижимают меня к стене всё сильнее. Мои руки впиваются в куртку, тянут снова и снова.

Ближе.

Ближе.

Ближе.

Пока мы не сливаемся в две половины одного тела. И даже этого всё ещё недостаточно.

Его ладонь скользит по моей щеке. Я ощущаю холодное прикосновение перстня с печаткой, металл едва касается кожи. Не знаю, что мной движет. Но я отрываюсь от поцелуя, и желание обладать чем-то, что принадлежит ему, кружит голову не меньше, чем жар, разливающийся внизу живота.

Его глаза тлеют. Бровь приподнимается, когда я беру его левую руку и медленно обхватываю губами его мизинец. Втягиваю палец в рот, слушая низкий хриплый стон Вольфганга, пока провожу зубами по кольцу, медленно стаскивая его.

Большой палец его другой руки скользит по моей щеке.

— Что ты задумала? — спрашивает Вольфганг. Его голос голоден. Требователен.

Я улыбаюсь. Надменно, как он сам. И не пропускаю пробежавшую в его взгляде искру удивления.

Надеваю его кольцо на свой указательный палец, золото неожиданно теплое.

— Скрепляю наши судьбы.

41

—

МЕРСИ

Стоя прямо под струями душа, я чувствую, как вода стекает по затылку, и откидываю мокрые волосы от лица. Пар смягчает ноющую боль в мышцах. Это приятная боль — знак того, что все мною задуманное, свершилось.

Я только что вернулась в Поместье Правитии. После сбора дани смерти Вольфганг настаивал, чтобы я позволила ему пойти со мной и наблюдать, как совершаю свой ритуал.

Тщательно срежиссированная фотография. Затем языки пламени.

Я отклонила его просьбу, сказав, что должна завершить это в одиночестве. Я отвела взгляд, когда по его лицу промелькнула досада. Но он не сказал ни слова, лишь поцеловал меня в лоб, провел большим пальцем по подбородку и оставил меня одну в переулке.

Под пронизывающим холодным дождем.

Я не могла объяснить ему, что рядом с ним едва способна связать две мысли. Отклик на зов смерти всегда помогал усмирить ум — это медитативное действо, возвращающее меня к самой себе.

Я не сожалею, что отказала Вольфгангу сегодня. Мне нужно было пространство, перевести дыхание прежде, чем вернуться в Поместье; вздохнуть, прежде чем вновь искать его в безмолвии залов, среди эха шагов по мраморным полам.

Выключив поток горячей воды, я ступаю босыми ногами на плюшевый ковёр. Чувствую себя обновлённой. Не утруждая себя полотенцем, позволяю воздуху касаться тёплой кожи, пока она медленно сохнет.

Стою перед большим зеркалом в ванной и расчесываю мокрые волосы, погруженная в бессмысленную грезу, пока блик на кольце Вольфганга не ловит свет.

Я замираю.

Руки бессильно опускаются по швам.

Смотрю на свое отражение.

Подношу руку к губам, вожу туда-сюда твердым металлом его кольца. Легкое покалывание жара разгорается внизу живота, пока я вспоминаю наше недавнее время вместе.

Было бы так проще продолжать ненавидеть его.

Чтобы его присутствие раздражало, как вши, ползущие по коже головы.

Но я не могу вычеркнуть последние недели. Это медленное, но неотвратимое погружение в безумие.

А что это еще, как не безумие?

Он вгрызся в мой разум, мое сердце… мою душу.

Пока пальцы всё ещё у губ, я всматриваюсь вглубь зеркала, воскрешая в памяти слова Оракул:

«Слияние двух судеб».

Что-то во мне жаждет принять это — окунуться ещё глубже в безрассудство рядом с Вольфгангом. Но для этого потребовалось бы безмерное доверие, а его, я уверена, во мне нет.

С момента моего злополучного рождения я не доверяла никому, кроме себя.

А теперь… От меня ждут, что я доверюсь человеку, которого уже однажды предала.

Как он вообще может мне доверять?

Кажется, мы обрекли себя с самого начала. И все же… опьяняющая картина нашего союза как символа новой эпохи для города кружит голову и манит так же, как и сам Вольфганг.

Накинув короткую ночнушку и халат, я покидаю спальню в поисках своих псов. Их отсутствие направляет меня в Западное крыло. Залы погружены в ночную тьму, лишь слабые отсветы теплого света исходят от бра под самым потолком. Подходя к двери спальни Вольфганга, я вспоминаю последний раз, когда стояла на этом самом месте, когда застала его за непристойным моментом, и когда моя ненависть к нему лишь подпитывала гипнотическое влечение.

Мне больше не найти утешения за этой броней.

И все, что осталось… это я сама.

В отличие от прошлого раза, я не таюсь в тени, а толкаю дверь и вхожу. Вижу своих собак, уютно устроившихся вокруг Вольфганга на кровати. От этой картины дыхание перехватывает, а внутри всё сладко сжимается.

Вольфганг лежит поверх покрывала, прислонившись спиной к изголовью, без рубашки, лишь в черных шелковых брюках. Пломбир устроилась головой на его бедре, Эклер свернулся калачиком в ногах, а Трюфель на полу похрапывает, уткнувшись в ковер.

Вольфганг отрывается от книги, которую читает, смотрит поверх очков, и этот взгляд едва не сбивает меня с ног, словно я стала легче пера.

— Ты вернулась, — констатирует он, смотря обратно на страницу.

— Я думала, ты ненавидишь моих собак, — отвечаю я.

На его губах проступает легкая улыбка, и он пытается скрыть ее, быстро проведя большим пальцем по губам.

— Еще я думал, что ненавижу их мать.

Щеки пылают, и я готова броситься из комнаты от одного лишь смущения, которое вызывают во мне эти многозначительные слова.

Тишина повисает между нами. Я не делаю ни шага дальше.

Со вздохом Вольфганг снимает очки и кладет книгу в кожаном переплете корешком вверх на прикроватный столик, снова пригвождая меня взглядом.

Он молчит. Я молчу.

Склоняя голову, он похлопывает ладонью по кровати рядом с собой.

От этого движения Пломбир поднимает голову, наконец замечая меня в комнате.

Я убеждаю себя, что дело в собаках. Не в Вольфганге с его обнаженной грудью и шелковыми брюками, низко сидящими на бедрах. Пока я нерешительно приближаюсь, его глаза темнеют. Сбрасываю перьевые тапочки и халат, перекинув его через спинку кресла у туалетного столика.

— Я не останусь на ночь, — бормочу я, чувствуя себя глупо от этих слов.

— Как пожелаешь, Кревкёр, — озорно отвечает Вольфганг.

Я скольжу под тяжелое стеганое одеяло, и он делает то же самое; сатиновые простыни прохладны на коже. Прислонившись спиной к подушкам и изголовью, я чувствую, как Пломбир перестраивается, тычась носом в мою руку, выпрашивая ласку.

— Знаешь, — начинает Вольфганг, потягиваясь, прежде чем повернуться ко мне всем телом. — Хотя обстоятельства были весьма мрачными… — его улыбка становится самоуверенной. — Я никогда не спал так хорошо, как когда мы делили постель в подземных покоях, опасаясь за свои жизни.