Несколько родителей неловко ёрзают, будто в памяти оживают крайне неприятные картины. Алина тем временем встаёт, кладёт твёрдую ладонь на плечо Александра.

— Скажу коротко. Это собрание лишь формальность. Вы уже взрослые, сами разберётесь. В любом случае, мы всегда можем вам помочь советом, — её взгляд останавливается на каждом наследнике поочерёдно, прежде чем звучит финальная фраза: — Теперь город в ваших руках.

11

—

МЕРСИ

Как и ожидалось, Пир Дураков оказался праздником разврата и гедонизма. Городская площадь, обращённая фасадом к Поместью Правитии, превратилась в пульсирующее море тел, разлившееся в соседние улицы, словно волны, бьющиеся о скалистый берег.

Толпа ликует на празднике, который мы столь щедро для них устроили. Восторг заразителен и, разумеется, должен выражаться в безудержном веселье и преданности.

Организационные хлопоты оказались изматывающей головной болью. К счастью, нам самим почти не пришлось ничего делать: Александр готовил всё неделями ещё до Конклава.

А вот вынужденное соседство с Вольфгангом в эти дни стало настоящей пыткой. Особенно когда он время от времени предавался своей способности убеждения словно навязчивой мании, которую не способен, да и не желает контролировать. Люди безвольно падают на колени, чтобы поклоняться ему.

Отвратительно.

Пусть меня лучше ненавидят, зато никто не будет трогать.

Мы, шестеро наследников, восседаем на троноподобных креслах на высоком помосте, спинами к Поместью Правитии. Над нами возвышается специально построенная для этого праздника резная беседка, увитая лозами и чёрными ипомеями, тяжёлыми на деревянных балках.

Я вздыхаю и подпираю голову большим и указательным пальцами, упираясь локтем в подлокотник. От тяжёлых золотых серёжек у меня начинает болеть голова.

Праздник начался на закате, и мы торчим здесь уже вечность. Как только на небе показалась полная луна, пир, начавшийся с пышного застолья, быстро перерос во что-то извращенное.

Так бывает всегда, когда в деле замешан кто-то из Воровски. Созерцать, как жители Правитии погружаются в безудержное чревоугодие и разврат, могло бы хоть немного развлечь, стать лёгким утешением. Оргии у всех на виду. Набитые до отвала тела, пошатывающиеся по направлению к комнатам для рвоты. Вино, льющееся рекой. Сегодняшняя ночь — торжество отсутствия самоконтроля.

Но мне смертельно скучно. Я жду лишь второй части этого идиотского пира. Наше закрытое празднество наверняка окажется куда увлекательнее.

Краем глаза я наблюдаю за Константиной, устроившейся по правую руку, с Альбертом, стоящим верным стражем у её кресла. Её полупрозрачное платье цвета вишнёвого цветка, она выглядит почти неземной, волосы мягко ниспадают на плечи. Моё платье сшито по тому же фасону, только чёрное, как сама ночь вокруг. В глазах Константины сверкает восторг, один из её прислужников стоит на четвереньках, чтобы она могла использовать его вместо подставки для ног. Если бы я была другой, её ослепительная улыбка, возможно, оказалась бы заразительной.

Александр подходит к Вольфгангу, сидящему рядом с Константиной. На них обоих бархатные пиджаки, расшитые тончайшими золотыми нитями: у Вольфганга — бордовый, у Александра — тёмно-зелёный, как лесная чаща. Я щурюсь, когда Александр шепчет что- то Вольфгангу на ухо, похлопав его по плечу, а затем склоняется к Константине с тем же жестом.

Она хлопает в ладоши от восторга, затем поворачивается ко мне, ее глаза сияют, и она окликает Джемини и Белладонну через моё плечо. Вольфганг встречается со мной взглядом, на миг задерживает его, но быстро отводит и смотрит на толпу.

Напряжение, которое, кажется, пронизывает всех нас шестерых, словно ток, говорит мне всё, что нужно знать.

Час настал.

—

Если бы я знала, что последует дальше, я насладилась бы минутами на помосте куда больше.

Пробираться сквозь обезумевшую толпу по улице всё равно что терпеть медленное снятие кожи пинцетом. Обычная настороженность горожан по отношению к нам, особенно ко мне, исчезла вместе с их стыдом.

Наша группа разошлась после условного сигнала Александра, смешавшись с толпой в разные стороны. У нас был час, чтобы найти то, что нужно. Я оказалась в западном углу площади. Толпа не расступается, едва ли обращая на меня внимание. Будто я всего лишь одна из горожанок, веселящихся этой ночью.

Абсурд. Они всегда должны меня бояться.

Пальцы чешутся, так и тянутся к кинжалу под платьем. Но я удерживаюсь, сохраняя видимость самоконтроля и концентрируясь на цели.

Я прохожу мимо слишком многих тел, сцепившихся в соитии: кто-то на сене, кто-то прямо на столах или у стен домов. Я морщусь от этого непристойного зрелища. Обнажённые тела отвратительны в своей безыскусности. Расталкиваю их, ругаюсь, называю грубыми словами, пока наконец не замечаю блеск.

Метафорически, разумеется.

Он молод, ему едва за двадцать. Волнистые светло-рыжие волосы обрамляют лицо, в уголках глаз цвета морской глубины появляются морщинки, когда он весело смеётся с окружающими.

Меня накрывает притягательное волнение сродни тихому зову смерти. Но это ощущение… более первобытное. Будто я становлюсь добычей силы, куда более могущественной, чем я сама. Время растворяется, оставляя меня наедине с эхом былых воспоминаний, с бесчисленными повторами этой игры, когда-то начатой богами.

Я живая пешка в их вечной шахматной партии.

Моё дыхание замедляется, сознание очищается, шум толпы растворяется. Я жду. Не двигаюсь, пока он не сдвинется первым. Не знаю, сколько прошло времени, только то, что луна успела подняться выше, прежде чем парень наконец отделился от компании, вместе с ровесником. Я следую за ними, не спуская глаз, пока мы лавируем среди пьяниц. Когда они сворачивают за угол, я ускоряюсь, чтобы не потерять их. К счастью, на этой улице людей меньше, и проследить за ними проще.

Увлёкшись мыслями, как заманить светловолосого прочь от спутника, я не замечаю, как кто-то врезается в меня, вылетев из переулка, словно дикий зверь.

— Невоспитанная свинья, — шиплю я, пошатываясь, пытаясь восстановить равновесие.

Холодок пробегает по спине, когда вслед раздаётся самодовольный смешок. Мои глаза встречаются с Вольфгангом в тот миг, когда его губы кривятся в раздражающей ухмылке.

— Кого это ты так называешь, Кревкёр? — протягивает он, задрав подбородок, обводя меня взглядом с откровенным презрением. — Уж точно не осмелилась бы так оскорбить имя Вэйнглори, — он отворачивается, поправляя пиджак. — А теперь, если позволишь, противная выскочка, у меня на примете цель.

Он идёт дальше по улице, и мне хватает мгновения, чтобы понять: он следует за теми же двоими, что и я. Быстро нагоняю его и, понизив голос, говорю:

— Он мой.

— Который? — равнодушно бросает Вольфганг, не сводя взгляда с мужчин впереди.

— Светлый.

— Тогда я беру второго.

Сухо смеюсь, не сводя глаз с двух мужчин.

— Найди себе другую жертву.

Вольфганг усмехается, и в его тоне слышится лёгкая насмешка, от которой у меня закипает кровь.

— Я не контролирую желания богов. А мой бог, — он показывает вперёд, — хочет именно этого.

Я сжимаю зубы, проклиная свое везенье.

— Ладно. Тогда покончим с этим как можно быстрее, — оглядываюсь и вижу, что он уже смотрит на меня, прищурив серо-голубые глаза. Мы продолжаем идти, но он ничего не говорит. — И как мы это провернем? — бросаю я, не скрывая раздражения.

Его улыбка становится озорной, и в уголках рта показываются два золотых зуба.

— С помощью моего неотразимого шарма, разумеется.

12

—

ВОЛЬФГАНГ