Дышу, как загнанный пёс, дрожа от жадности.

От одного ее вкуса я бы упал к ее ногам, если бы уже не стоял на коленях. Я долго и жадно вылизываю её киску, а тихие приглушённые вздохи из-за стеклянной перегородки только разжигают во мне похоть, словно это сверхъестественная сила.

Я ласкаю языком её набухший клитор, одновременно торопливо расстёгивая брюки и спуская их по бёдрам, а сам отчаянно дрочу свой до боли твёрдый член.

Свободной рукой обвожу двумя пальцами её вход во влагалище. Её киска влажная и дрожит от моих прикосновений, а я продолжаю ласкать её, и у меня текут слюнки от вкуса её пьянящего возбуждения.

Чёрт.

Как она может быть такой… божественной?

Это всё наркотики. Только наркотики.

Её почти неслышные стоны ласкают мой слух, подстёгивая меня. В порыве неистового вожделения я плюю на её промежность, провожу двумя пальцами по клитору, а затем вставляю в неё пальцы, словно испытываю лихорадочную потребность проникнуть в неё до самого конца. От ощущения того, как мои пальцы скользят внутри неё, я сгибаюсь пополам и отчаянно дрочу свой член.

Мне нужно почувствовать её обнажённую киску вокруг своего члена — это блядский вопрос жизни и смерти.

Я встаю, мне хочется начать трахать её жёстко и быстро. Желание кончить так же сильно, как и потребность погрузиться в её идеальную розовую киску.

Но что-то останавливает меня, словно некая внешняя сила шепчет, чтобы я не торопился и вспомнил, каково это на самом деле.

Каково это — ощущать её.

Уже прижимаю головку к её входу, от удовольствия по моей коже бегут мурашки, а по спине холодок. Она дышит часто и нетерпеливо, и я мечтаю увидеть её лицо, услышать стоны прямо у себя возле уха.

И вдруг замечаю: на её ногах каблуки, а щиколотки украшает жемчужная нить.

Нет.

Я резко отскакиваю от стены, едва не падая назад от собственного порыва.

Этого не может быть.

В желудке всё сводит. Я понимаю, насколько близко был к тому, чтобы нарушить одну из заповедей. Сквозь зубы шиплю проклятья в адрес богов, натягивая штаны. Сердце так сильно колотится в груди. Проклинаю Константину за то, что она нас опоила.

Через мгновение я уже бегу прочь из «Манора», стремясь уйти как можно дальше от женщины за занавеской… Мерси Кревкёр.

10

—

МЕРСИ

Стук от моих каблуков эхом разносятся по длинным пустым залам Поместья Правитии, где высокие арки и витражные окна окрашивают солнечные лучи в синие, жёлтые и алые оттенки. Здание стоит в самом сердце города: колоссальное готическое творение с двойными шпилями, пронзающими небо так, словно тем отчаянно хочется сбежать куда угодно, лишь бы не находиться здесь.

Это чувство мне слишком хорошо знакомо.

Особенно после прошлой ночи и этого ужина у Константины.

Мне до зуда в пальцах хочется вонзить кинжал ей в живот за то, что она подмешала что-то в напитки. Будто мы кучка безрассудных подростков, а не люди, которым давно за двадцать и тридцать.

Хотя вряд ли та кукла-психопатка вообще может почувствовать боль.

А еще была странная развязка ночи, или, скорее, её отсутствие.

Кожа до сих пор покрывается мурашками, когда вспоминаю, как меня оставили на грани оргазма. Я больше года не пользовалась тайными услугами «Манора», но даже представить не могла, что однажды кто-то оборвёт всё на середине.

По грубым рукам и сильным пальцам я догадалась, что это был мужчина.

Мужчина, который, прежде чем бросить меня в таком состоянии, заставил почувствовать…

Не припомню, чтобы секс когда-то был настолько особенным.

Его язык на моём клиторе. Его хриплые стоны, гулко отдающиеся в бёдрах. Пальцы, вонзающиеся в мою кожу.

Хотелось еще и еще, словно я была заколдована.

Живот вспыхивает жаром от этих воспоминаний, и я резко трясу головой, чтобы вытряхнуть их прочь. Глупости. Всё дело наверняка в препаратах, что усилили ощущения.

Войдя в зал заседаний, где должен собраться Конклав, я понимаю, что пришла раньше всех.

Мать Александра, Алина Воровски, нынешняя правительница Правитии, стоит во главе длинного кварцевого стола, её муж и сын сидят по обе стороны.

Её строгий взгляд ничуть не умаляет красоты: изумрудные глаза пронзают насквозь, а прямые, песочного цвета волосы ниспадают ровными прядями. В бордовом платье, отороченном мехом, с осанкой столь же непоколебимой, как её власть, Алина выглядит не женщиной, а статуей, обвешанной бесценными реликвиями, а не обычными украшениями.

Белладонна уже заняла место на противоположном конце стола. Высокий хвост медно-рыжих волос, тёмные круги под глазами, которые она тщетно пыталась скрыть косметикой, всё это ясно говорит, что не только я чувствую себя ужасно этим утром.

Тишина в комнате давит на виски, как предвестие грядущим переговорам.

Враждебный взгляд подруги и её ледяная поза объясняют ее состояние: она винит семью Воровски в гибели обоих родителей, особенно в смерти отца, когда ей было всего десять. Будучи единственной еще одной сиротой среди шести наследников, я молча сажусь рядом с Белладонной и жду остальных с их родителями.

Джемини появляется вскоре, вместе с матерью. По его виду можно сказать, что он не сомкнул глаз ни на минуту, но, как всегда, излучает раздражающе бодрую энергию, посылая мне воздушный поцелуй, прежде чем усесться ближе к Александру.

Следом врывается Константина, в очередном облаке из розового. Впереди нее, словно более впечатляющая версия Альберта, в зал заседаний важно шествует её отец.

— Доброе утро всем! — пропевает она, но никто не отвечает. Игнорируя напряжение в воздухе, она кокетливо машет Александру, и тот едва заметно улыбается, прежде чем занять место справа от меня, напротив Фоли.

Минуты тянутся мучительно медленно в ожидании Вэйнглори.

Даже в непоколебимой осанке Алины проскальзывает трещина: она сдержанно вздыхает, плотно сжимает губы, покрытые помадой в нюдовом оттенке, и смотрит на часы. И в этот момент я слышу шаги.

Вэйнглори появляются втроём: родители Вольфганга такие же напыщенные, как и их раздражающий отпрыск. Обычно он встречает меня ядовитым взглядом, но на этот раз избегает даже мельком взглянуть. Все рассаживаются, и наконец внимание возвращается к Алине.

— Итак, — произносит она ровно, садясь во главе стола. — Как вам всем известно, сегодня завершается правление рода Воровски в Правитии, — её зелёные глаза обводят всех присутствующих. — Согласно традиции, в течении недели, когда ни одна семья ещё не у власти, накануне Лотереи состоится Пир Дураков. И все наследники не только обязаны присутствовать, — она поднимает палец, чтобы подчеркнуть сказанное, — но и руководить подготовкой как символ единения перед лицом народа.

Я едва слышно фыркаю, и Джемини бросает мне насмешливый взгляд. Его мать тут же толкает его локтем в рёбра, он театрально ойкает. Константина заливается смехом, её отец резко осаживает её. Я же не обращаю внимания, вцепившись взглядом в Алину, чьи глаза сверкают от раздражения.

— Возражения, Кревкёр? — медленно произносит она, стиснув челюсти.

Я выдерживаю её взгляд, ощущая, как напряжение, между нами, как и между всеми семьями, пронизывает воздух до боли в лёгких. Постукивая ногтями по столу, я вызываю её на дальнейшую игру и затем лениво машу рукой:

— Разумеется нет, Алина, продолжайте.

Белладонна едва сдерживает смешок рядом, и Алина переводит на неё холодный взгляд, прежде чем снова уставиться на меня.

— Знайте, — произносит она сухо, сцепив ладони, наклоняясь вперёд. — Какие бы ничтожные союзы вы, дети, не пытались строить, Лотерея равнодушна к истории, — её пауза настолько драматична, что она могла бы быть родственницей Вэйнглори. — Нашим богам нет дела до мелочной преданности между семьями, — она резко обводит рукой зал. — Все эти никчемные распри и давние обиды ничего для них не значат, — Белладонна возмущённо фыркает, но Алина продолжает: — Для них важно только поклонение. Поклонение и жертвоприношение.