Возможно, застрял в зеркале именно я. И, возможно, настоящий я — всего лишь отражение другого Вольфганга.

Эго колеблется. Оно задаёт вопросы.

Но я закрываю глаза. И сердце, яростно бьющееся в груди, и лёгкие, что наполняют кровь сладким кислородом, напоминают мне, кто я есть. Чего я стою. И какие права — и обязанности — даёт мне рождение в семье Вэйнглори.

Я снова растворяюсь в музыке. Беспокойство переливается во что-то живое: ноты проникают под кожу, наполняют энергией, оживляют, и мой разум мчится вместе с мелодией.

Нет чувства сильнее, чем этот интимный диалог — между мной и самим собой.

Я позволяю последней ноте вытянуться, протянуться, застонать дольше, чем требует мелодия. И вот — игра обрывается. Моя рука опускается, и тишина возвращается. Всё стихает.

Делаю глубокий вдох и лёгкий поклон. Отражение отвечает тем же. Ещё мгновение внимательно изучаю себя.

Это опьяняет. Завораживает.

Затем убираю скрипку в футляр и возвращаю его под скамью. Покидаю Зал Зеркал с новым, почти блаженным спокойствием.

3

—

МЕРСИ

Каблуки отзываются эхом в переулке, гравий хрустит под подошвами, когда я сворачиваю на главную авеню в сторону «Манора» — элитного стрип-клуба, укрывшегося в старинном особняке начала прошлого века.

Вечерняя Пративия — это море шумов и огней, бесконечный гул повседневной жизни. Я сжимаю челюсть и толкаю пешехода. Люди умирают каждый день, а мир всё равно чудовищно перенаселён.

Чем ближе подхожу, тем отчётливее вижу очередь, обвивающую угол. Толпа неудачников, которым отказали во входе, терпеливо торчит на тротуаре, лишь бы краем глаза уловить что-то особенное.

Например — одного из наследников шести правящих семей.

Вспышки папарацци слепят, камеры жадно тянутся ко мне. Моё равнодушное выражение их не смущает, но я морщусь от света. Кинжал пульсирует под чёрной мини-юбкой, как живой жар на бедре — тихое напоминание, что я могу перерезать горло любому из этих стервятников в одно мгновение.

Разумеется, я прохожу мимо очереди. Голову тянет за мной каждая шея. Вышибала без лишних слов открывает дверь. Я сбрасываю кожаное пальто и бросаю его официанту, поправляю корсет и двигаюсь по тёмному коридору, с холодным выражением, которое прилипло к лицу намертво.

Войдя в главный зал, я позволяю басу проникнуть в меня, музыка — какая-то эфирная электроника, окутывающая пространство в мечтательную, готическую атмосферу.

«Манор» раздражает меня меньше, чем большинство мест. Если приходится покидать Поместье, хотя бы здесь можно не сойти с ума. Простор клуба всегда притягивает толпу, но высокие арочные потолки и гигантский танцпол дарят анонимность.

Даже, если ты Мерси Кревкёр.

Обводя взглядом тускло освещённое пространство, я игнорирую голых танцовщиц в масках по краям сцены, пьяных посетителей, захлёбывающихся спиртным и похотью, и тот электрический заряд, что всегда висит здесь в воздухе.

Мое внимание привлекает мужчина, сидящий на одном из низких черных бархатных диванов возле главного бара слева от меня. Я наблюдаю, как он наивно наслаждается ночью, закрыв глаза и запрокинув голову в экстазе, пока его член сосет мускулистый блондин в обтягивающем латексном костюме.

Я знаю то, чего не знает он.

Это знакомое чувство, словно лёгкий зуд в затылке.

Он не доживёт до утра.

Но он всего лишь отметина в потоке моих мыслей, и я не задерживаюсь на его существовании.

Терпение тает, моя челюсть сжимается, пока я ищу ту, ради которой сюда пришла. Она — богиня среди смертных, и её всегда нелегко найти. Наконец мой взгляд останавливается на рыжеволосой девушке, сидящей у бара. Ее белое платье с рукавами-фонариками практически светится на фоне темного интерьера, а ее бледные груди почти выпадают из корсета, который их подтягивает.

К моему раздражению она тянет за руку случайного гостя и впивается в него поцелуем. Он стоит столбом и не сопротивляется, полностью захвачен её жадной страстью. Я раздражённо стону, наблюдая за этой мерзкой публичной сценой, но подхожу всё ближе. Раздражение бурлит во мне сильнее, чем басы в колонках. Я хватаю бесполезного поклонника за воротник, рывком отрываю его от неё и толкаю в толпу.

— Белладонна, — раздражённо говорю я, пытаясь вывести её из похотливого транса, садясь рядом на стул и скрещивая руки.

Ее зрачки расширены, щеки розовеют, как будто она только что приняла стимулятор, наконец ее зеленые глаза встречаются с моими. Она тихо издаёт возглас восторга и стонет, когда её рука ложится мне на плечо.

— Мне это было нужно, — с удовлетворённым вздохом говорит она.

Я отбрасываю её руку и резко поворачиваюсь к бармену. Он вздрагивает, понимая, что моё внимание направлено на него, и поспешно готовит мне грязный мартини с водкой.

— Не думала, что ты придёшь, — говорит Белладонна, медленно отпивая розовый космополитен. Красная помада оставляет след на краю бокала.

Я бросаю на неё прищуренный взгляд:

— У тебя же день рождения.

— Знаю, — она смеётся и слегка кивает, медные волосы волнами скользят по спине. Её искрящиеся глаза снова находят мои. — А когда это для тебя имело значение?

Я сжимаю губы, отворачиваюсь, постукиваю ногтями по барной стойке. Бармен успевает протянуть мне мартини, прежде чем я снова заговорю.

Когда я возвращаю взгляд к Белладонне, она кокетливо машет кому-то через бар. И на мгновение я понимаю, почему простолюдины так зачарованы ею.

— Я чувствовала… беспокойство, — говорю я с лёгким пренебрежением.

— О, хочешь снять приватную комнату? — её брови чуть приподнимаются, лицо озорно меняется. — Мы давно этого не делали.

Я качаю головой и делаю глоток мартини.

— Я просто… — хмурюсь, не желая вдаваться в подробности. — Один из идиотов Вэйнглори вломился ко мне домой на прошлой неделе.

Одно лишь воспоминание вызывает желание либо плюнуть кому-то в лицо, либо убить первого встречного — всё, лишь бы заглушить это чувство уязвимости, колющее в груди.

Это пробуждает у нее интерес. Она наклоняет голову.

— Почему?

— Не знаю, — раздражённо выдыхаю. — Я даже не знала, что он входит в ближайший круг Вэйнглори, пока…

— Ты его не убила, — перебивает она с мягким смешком, не дожидаясь ответа. Делает маленький глоток. — Собираешься что-то разузнать?

— Уже пыталась, — на моих губах мелькает тень улыбки. — Он утверждает, что ничего не знает.

Белладонна секунду изучает меня, а потом смеётся:

— Держу пари, ты отнеслась к этому «спокойно».

Я пожимаю плечами, оглядывая зал:

— Чуть не задушила его ремнём от халата.

Белладонна хихикает, глаза искрятся озорством.

— Хватит, — лениво машу рукой. — Это то зачем я пришла сюда.

Я пытаюсь сосредоточиться на ней, но меня отвлекает кто-то, протискивающийся за моей спиной. Я резко оборачиваюсь и хватаю его за горло. Мои ногти впиваются в кожу, а острый кончик кинжала в подбородок.

Его глаза расширяются от страха, когда он осознаёт свою ошибку.

— Ещё раз дотронешься, и я отрублю тебе голову, чтобы использовать её как садовое украшение, — шиплю я.

Отпускаю его, и он, разливая напитки на окружающих, в панике прячется в толпе.

Я снова поворачиваюсь — как раз в тот момент, когда Белладонна достаёт из клатча маленькое зеркальце, проводит пальцем по пухлым губам и поправляет волнистые волосы. Вокруг нас воцаряется тишина. Это благоговейная пауза. Все головы поворачиваются, чтобы наблюдать за ней, заворожённые её красотой. Будто на глазах рождается шедевр. Хотя она не имеет власти надо мной, её красота всё равно непреодолима.

Щёлкнув зеркальцем, она вздыхает:

— Мне скучно, — она оглядывает зал, а потом снова смотрит на меня. Лицо озаряется порочным желанием, глаза искрятся. — Давай повеселимся.

Она хватает меня за руку и тянет к себе. Я тяжело вздыхаю и следую за ней. То, что Белладонна подразумевает под «весельем», непредсказуемо, особенно в одном из ее клубов, но кто я такая, чтобы отказывать ей в день рождения?