4
—
ВОЛЬФГАНГ
— Есть ли сегодня что-то стоящее, Бартоломью? — спрашиваю я, не открывая глаз, наслаждаясь утренними водными процедурами в своей личной купальне. Мое тело погружено в тёплые молочные воды.
Она меньше главной, но ничуть не уступает в роскоши. Стены и потолки украшены яркими фресками, изображающими пышные сцены экстравагантного веселья.
Моя любимая картина всегда висит у северного окна: обнажённая фигура, глядящая в изящное зеркало. Она напоминает мне самого себя. Как и эти фрески, я придаю красоту унылой Правитии.
Моя голова покоится на каменном бортике, лицо намазано смесью эфирных масел с добавлением щедрой порции крови, великодушно предоставленной Константином, чья семья веками собирает её у жителей города. Говорят, что это сохраняет кожу молодой и свежей, и я не прочь попробовать любой косметический метод, обещающий вечную молодость.
Где-то неподалёку помощник прочищает горло. Я вдыхаю сладкий цветочный аромат, что поднимается из воды, словно мягкие, успокаивающие объятия, и жду его ответа.
— К сожалению, сегодня новостей мало, — наконец произносит он. — Несколько заметок о ваших визитах на светские собрания, — в его голосе слышна дрожь, будто он боится моей реакции.
— И как они меня описывают? — лениво спрашиваю я, не открывая глаз.
Бартоломью замолкает, наверное, просматривая строки.
— В одной вас называют «божественно безупречным», в другой — «магнетически опьяняющим».
Я удовлетворённо мычу, позволяя словам проникнуть вглубь.
— Достаточно, — протягиваю я.
Слышу, как ножницы разрезают бумагу, затем шаги по мрамору. Открыв глаза, вижу, как Бартоломью бережно кладёт вырезки в воду среди плавающих молочных цветов, разминает их пальцами, пока бумага не превращается в кашицу. Потом проводит рукой по поверхности, размешивая.
Я довольно вздыхаю, представляя, как слова впитываются в мою кожу.
— Omnia vanitas1, — шепчу я и, снова закрыв глаза, отпускаю его: — Уходи.
— Да, сэр, — отвечает он, и его шаги растворяются вдали.
—
После купания и часового массажа я возвращаюсь в покои обнажённым: кожа увлажнена, мышцы расслаблены. Багряные шторы распахнуты, и сквозь большие арочные окна утренние лучи солнца танцуют по комнате. Я направляюсь к кровати с балдахином.
Всё в Башне Вэйнглори оформлено в соответствии с роскошными стандартами нашей семьи — особенно мои личные покои. Одной только золочёной кессонной потолочной отделке потребовался год на создание. Две мраморные каминные мантии ручной работы заняли не меньше.
На кровати меня ждут атласные пижамные брюки, я надеваю их и беру телефон с тумбы. Пара быстрых касаний — и из встроенной акустики льётся современная аранжировка «II piacere» Вивальди. Я позволяю себе несколько секунд насладиться музыкой, прежде чем отправиться в Зал Зеркал. Мелодия следует за мной и туда, благодаря подключённым динамикам.
Босыми ногами ощущаю тепло солнечных лучей, иду к небольшому коврику, оставленному для меня в центре зала. Усаживаюсь, скрестив ноги, лицом к зеркалу. Солнце греет мою спину, пока я начинаю серию растяжек — руки, торс, затем ноги. Я впадаю в медитативное состояние, чувствуя приятное жжение в мышцах и наблюдая за собой в отражении.
— Сэр? — неуверенно подаёт голос Бартоломью у двери, ведущей из Зала Зеркал в приёмную.
Я пронзаю его взглядом, хмурясь в раздражении, а тело все еще вытянуто в финальной позе.
Он шумно сглатывает, прежде чем продолжить:
— У вас встреча через полчаса.
Позволив рукам опуститься в расслабленную позу, я вздыхаю с тоской. Работа.
Не удостоив его ответом, я поднимаюсь и возвращаюсь в свои покои, мысленно перебирая, что надеть на сегодняшнюю встречу.
Выбираю бордовую тройку, дополняю её любимыми кремовыми туфлями с острыми носами и отправляюсь вниз, на второй этаж, что на десять уровней ниже моих личных покоев. Большая часть нижних этажей Башни отдана под семейный бизнес — Вэйнглори Медиа.
Единственный источник новостей и развлечений, разрешённый в Правитии.
Войдя в большую библиотеку, где проходит собрание, я ощущаю десятки взглядов, устремлённых на меня — как и должно быть, — пока направляюсь к длинному столу у витражного окна. Дюжина кресел занята моим ближним кругом из Вэйнглори Медиа, и на пальцах каждого сверкает одинаковый перстень с гербом семьи.
Заняв место во главе стола, я бросаю быстрый кивок Диззи, моей правой руке, сигнализируя ей начать встречу. Я стараюсь не отвлекаться, когда она рассказывает о самых неотложных делах, пока, наконец, кое-что из сказанного не привлекает мое внимание, и я вскакиваю со стула, перебивая ее:
— В смысле, вы не знаете? — цежу я.
Диззи бросает на меня настороженный взгляд, но отвечает на мой вопрос спокойным и ровным голосом.
— Я поручила нашим лучшим людям расследовать предполагаемое проникновение к Мерси, но они так ничего и не выяснили. Мы не можем установить, кому принадлежало кольцо.
Она аккуратно кладёт перстень на стол из сандалового дерева — такой же, какой сияет на её мизинце, — и медленно складывает руки, ожидая моего ответа.
Всё было бы просто, носи этот знак только самые доверенные. Как Диззи, сидящая рядом. Она работает на меня с восемнадцати лет, уже целое десятилетие.
Но этот перстень надевает каждый, кто работает на Вэйнглори Медиа, и я едва ли могу вспомнить имена даже тех, кто сидит за этим самым столом.
— Какая, собственно, разница? — вдруг усмехается Маркус, будто пытаясь разрядить обстановку.
Мой взгляд медленно скользит к нему, сидящему несколькими креслами дальше. В комнате поднимается испуганный ропот, но Маркус, похоже, не впечатлён. Осмелев либо от долговечности своего найма, либо оттого, что является дальним родственником по браку.
По правде говоря, я понимаю, почему он решился задать такой вопрос: с какой стати мне заботиться о чём-то, связанном с Мерси? И вправду, мне всё равно.
Но дело в том, что он осмелился произнести это вслух, подрывая мой авторитет.
Я продолжаю сверлить его взглядом, постукивая пальцами по подлокотникам и щелкая кончиком языка по зубам. Улавливаю точный момент, когда он понимает свою ошибку: он буквально съёживается в своём плохо скроенном костюме. Резко поднявшись, я достаю из жилетного кармана любимую перьевую ручку, сбрасывая колпачок.
Маркус либо полный идиот, либо страх приковал его к креслу, потому что он не двигается, пока я не вонзаю острый кончик ручки в его щёку.
О, но теперь? Он вопит, словно банши, глаза округляются от ужаса, а вокруг гремят стулья, отодвигаемых по дорогому паркету, пока остальные бросаются прочь, оставляя нам простор. Пока Маркус всё ещё на месте, я упираюсь носком туфли ему в грудь и силой выдёргиваю ручку из его окровавленного лица.
Его крики превращаются в хриплый, захлёбывающийся звук, когда второй удар вонзается в его сонную артерию. На этот раз, когда я вытаскиваю ручку из его шеи, кровь бьёт фонтаном, заливая моё лицо и костюм. Откинув волосы с глаз, я облизываю губы, чувствуя металлический привкус, и пинком швыряю его тело вместе с креслом на пол.
Выпрямившись, я делаю долгий, успокаивающий вдох. Достав нагрудный платок, аккуратно разворачиваю его и медленно вытираю лицо и шею. Сложив обратно, я возвращаю платок на место и разглаживаю галстук, переводя взгляд на Диззи. Её лицо сурово, но она молчит.
— Мне плевать, кто вломился на территорию Кревкёр, — произношу я с тенью скуки в голосе. — Можешь считать дело закрытым.
Бросив окровавленную ручку на стол, я наблюдаю, как та катится к Диззи. Она останавливает её ладонью. Тишина в библиотеке становится почти осязаемой, когда наши взгляды встречаются, и она ждёт продолжения.
— Почистишь её для меня, ладно?
5
—
