От неё пахнет вишней и жжёным миндалём.

Запах тянется за Мерси, когда она забирается в лимузин, и у меня невольно текут слюнки. Я уже готов вытолкнуть её обратно, ударив мыском ботинка в грудь, лишь бы больше не вдыхать её аромат.

Она омерзительна.

Оскорбительна.

Отталкивающе безвкусна.

Полная моя противоположность.

Я сверлю её взглядом, пока она устраивается рядом с Белладонной, как можно подальше от меня. Чёрное платье развевается вокруг неё, когда она закидывает ногу на ногу, а изумрудные глаза, как всегда, излучают недовольство.

Мой взгляд невольно скользит ниже, к её обнажённой икре. Я задерживаюсь на изящной линии, где стопа исчезает в туфле, каблук которой выполнен в форме кинжала. Я медленно провожу языком по нижней губе, вспоминая, какой была её кожа на ощупь.

Грудь сжимает.

Я резко отворачиваюсь.

Морщу нос.

Гнусная тварь.

Дверь открывается, и напряжённую тишину сменяет какофония хихиканья и смеха. Константина и Джемини заталкивают в лимузин двух растерянных жителей Правитии.

Выбор Константины сопротивлялся, у него кровь из носа, разбитая губа. Когда они понимают, в чьей компании находятся, лица их тускнеют, и они, понурившись, жмутся друг к другу, дрожа всем телом.

Я улыбаюсь.

Безжалостность — наше право по рождению. Право, которым я всегда наслаждался сполна.

Наша с Мерси добыча далась куда легче. Я протянул им очки в розовой оправе, и они с радостью их надели. Теперь оба сидят в углу, растянувшись на сиденье, с блаженными улыбками на губах словно и в самом деле беззаботны. Выбранная Белладонной жертва сидит рядом, глаза полны слёз, но они так и не пролились.

Я перевожу взгляд на Константину. Они оба хихикают, как парочка пьяниц, пока она пытается втиснуться на свободное место рядом с ним.

— Тинни, а где Саша? — спрашиваю я, прочищая горло.

— Сказал, встретит нас там, — отвечает она и тут же ойкает, ткнувшись локтем в Джемини. Она с любопытством оглядывает салон. — Можно я оставлю свою напуганной? — её улыбка кривится в озорстве. — Мне нравятся, когда они боятся до смерти.

Я закатываю глаза. Она как младшая сестра. Примерно так это должно ощущаться, если бы я знал, что значит иметь братьев или сестёр. Но никто из нас не знает, родители позаботились, чтобы мы были у них единственные.

— Нет, сначала они должны быть покорными, — отрезаю я.

Она капризно надувает розовые губы, но всё же махает рукой, безмолвно давая мне добро.

Мой взгляд невольно снова тянется к Мерси, но, к счастью, она смотрит на Джемини. Я одёргиваю себя и сосредотачиваюсь на трёх пленниках.

Машина трогается. Я щёлкаю пальцами. Их глаза устремляются на меня. Как и должно быть всегда. Я вглядываюсь в каждого по очереди. Улыбаюсь мягко, почти ободряюще. Тёплая дрожь поднимается от основания позвоночника к макушке. Значит, процесс пошёл. Их лица перестают выражать какие-либо эмоции. Взгляд тускнеет.

Я криво усмехаюсь.

— Чудесная ночь, не правда ли? — мой голос звучит дружелюбно, почти приветливо.

Их лица постепенно светлеют, наполняются умиротворением. Одна из них довольно вздыхает, её улыбка расползается всё шире.

— Такая же восхитительная, как и вы, господин Вэйнглори, — мурлычет она.

Я слышу, как Мерси едва не давится от отвращения, и ухмылка на моём лице становится шире. Её неприязнь дарит мне крошечную искру удовольствия. Я почти смеюсь.

Откидываюсь на спинку кресла, закидываю ногу на ногу, ухмыляясь.

— Ну что ж. Пусть начнётся настоящее веселье.

—

Пир Дураков всегда имел двойной смысл.

Один — для самих дураков, простолюдинов, которые из поколения в поколение ухитряются хранить эту нелепую надежду, что правящие семьи способны быть щедрыми.

Мы не такие.

Другой пир предназначен для нас.

Руководителей Правитии.

Для большинства горожан эта иллюзия всё равно останется живой. Завтра они проснутся, наполненные воспоминаниями о ночи, полной удовольствий и разврата. Без последствий. Без ответственности. Им покажется, будто на миг они прикоснулись к нашей власти.

Они продолжат верить в нелепую мечту о свободе собственной воли.

Но в действительности их судьба находится в наших руках.

Наша тайная вечеринка проходит в бескрайних садах Воровски. Огромный лабиринт из живой изгороди нависает за нашими спинами, служа фоном для представления. Я лениво потягиваюсь на мягком кресле, скользя взглядом по уставленному золотыми блюдами банкетному столу.

Жареные цыплята, подрумяненные окорока, корнеплоды, сочащиеся маслом.

Я бы объелся до отвала, стоит взять ещё кусок.

Но мне нужно сохранить ясность ума для финального акта.

Перевожу взгляд на шестерых жителей Правитии, которых мы выдернули из толпы. Они сидят за отдельным, но столь же роскошным столом неподалёку. Они не подозревают, что стали частью настоящего Пира дураков. Я позволил им ощутить себя равными нам. Особенными. Достойными уважения. На одну ночь они почувствуют ту власть, которой мы живём каждый день, хотя всё их существование сводилось к роли шутов для нашей потехи.

Даже сейчас, набивая желудки своим последним ужином, они не знают ни унижения, ни позора.

Они пиршествуют.

Как мы.

Но нет, этому никогда не бывать.

Звон опрокинутых кубков и звон бьющегося фарфора заставляет меня обернуться. Джемини вскарабкался на стол, сбрасывая украшения и блюда с нарочитой небрежностью. Он вышагивает, как павлин, распахнув ворот своей белой рубашки, открывая татуировки на груди. Его улыбка широка и игрива, а взгляд мрачный, насмешливый.

— Город наш, — провозглашает он, передразнивая слова матери Александра недельной давности. Его движения театральны: он упирает ладонь в бок и грозит нам пальцем. — Нашим богам нет дела до мелких союзов. Нет дела до вражды семей. Им важно только поклонение и жертва, — Константина взрывается смехом. Джемини хватает кубок, ещё полный вина, и поднимает его в тосте. — Если им нужна жертва, то они её получат, — его блестящие глаза останавливаются на мне, голос становится заговорщическим. — Вэйнглори, не окажешь честь?

13

—

ВОЛЬФГАНГ

Растущая луна висит высоко над нашими головами, мягкий свет ласкает наши лица, словно сама луна жаждет стать частью этого божественного мгновения. Мы собрались в самом сердце лабиринта, у подножия огромной статуи лучника, чей натянутый лук и направленная в небо стрела, покрытые мхом и лианами, возвышаются над нами, словно повелитель.

Шесть беспомощных глупцов стоят напротив. Их лица ни выражают не капли тревоги.

Ещё ничего не подозревают.

Полностью доверяют.

Тишину наполняет лихорадочное ожидание. Бросаю взгляд направо, и я понимаю, что Александр чувствует то же самое. Его ухмылка звериная; он смотрит на свою жертву, и в его пронзительном взгляде отражается немое обещание кровавой расправы. Рядом Константина расхаживает туда-сюда, как дикий зверь, её булава со шипастым шаром рассекает воздух с глухим свистом.

Между нами, шестерыми гудит электрический ток, невидимой нитью связывая воедино. Я никогда не ощущал с ними такой близости, такого слияния.

Наконец настал момент сорвать покров. Разрушить чары и напомнить этим глупцам, что мы никогда не были друзьями. Мы были их врагами с самого начала — голодными волками, истосковавшимися по крови.

Всего одно беззвучное, короткое мгновение и я освобождаю их от своей власти. Лёгкое, почти неощутимое движение и невидимые ошейники, сковывавшие их разум, распадаются.

Они в шоке моргают. На лицах мелькает растерянность, когда они оглядываются по сторонам и, наконец, их взгляды останавливаются на нас. Хищный блеск в наших глазах не может остаться незамеченным. Осознание того, где они находятся и с кем, накатывает на них, как смертельная волна.