— Бу, — с насмешкой произносит Джемини.

Константина хихикает, продолжая ходить туда-сюда. В воздух поднимаются первые жалобные всхлипы: лёгкие, почти невесомые, как туман. А то щемящее предвкушение, что клубилось в моём животе, расправляется, превращаясь во что-то большее… куда более смертоносное.

Я прочищаю горло.

Испуганные глаза устремляются на меня.

— Советую, — медленно протягиваю я, — бежать.

Жертва Джемини срывается с места, едва слова слетают с моих губ, будто только и ждала приказа. Шорох её босых ног по траве сливается с тяжёлым дыханием, и вскоре она исчезает в одном из высоких зелёных коридоров лабиринта.

Джемини злобно смеется, но не спешит за ней.

— Дам этому кролику небольшое преимущество, — бросает он в вслед.

Мы все намерены поступить так же.

Охота начинается лишь тогда, когда они разбегутся.

Проходит несколько секунд, и остальные тоже начинают двигаться. Они бросаются в разные стороны, кто-то спотыкается, падает на колени, судорожно поднимается и, не оглядываясь, мчится дальше. Пока мы ждём, Белладонна, Константина и Мерси снимают каблуки и серьги, мужчины сбрасывают лакированные туфли, готовясь к погоне по спутанным дорожкам.

Мой взгляд скользит к Мерси. Она всё ещё в чёрном платье; на открытом левом бедре поблёскивает кинжал. Я опускаю взгляд на её босые ноги, пальцы которых накрашены красным.

— Пора забрать своё, — торжественно произносит Александр, медленно потирая ладони.

Прежде чем кто-то двинется с места, мы обмениваемся последним, значимым взглядом.

Как глубокий вдох перед гортанным криком.

А затем…

Мы начинаем.

—

Зазубренный нож, который я выбрал специально для своей жертвы, свободно покачивается в моей руке, пока я неторопливо иду по лабиринту. Тем самым ножом пользовался мой отец, когда впервые принял участие в Пире Дураков, а до него — его отец.

Прошло чуть больше получаса с тех пор, как глупцы разбежались, как испуганные мыши. Своего мышонка я поймал минут через десять. Но это оказалось слишком просто. Мне хотелось растянуть удовольствие, продлить это больное, сладостное возбуждение, пульсирующее в венах. Поэтому я отпустил его. Не раньше, чем откусил половину уха и полоснул ножом по правому глазу — наказание за то, что он так легко дался. Я до сих пор чувствую вкус его крови на языке, а эхо криков звенит в ушах как прекрасная, зловещая мелодия.

Свободной рукой я провожу пальцами по кустам рядом. Живая изгородь возвышается футов на двенадцать. Рубашка прилипла к спине, рукава закатаны, ворот расстёгнут. Пот струится по шее, а нетерпение растёт. В следующий раз я поймаю его уже по-настоящему.

Я наклоняю голову, прислушиваясь. Он где-то рядом. Как бы он ни прятался, некая тихая, но мощная сила ведёт меня к нему. Из глубины лабиринта внезапно доносится мучительный вопль. Ещё один. Моё дыхание сбивается, сердце начинает биться быстрее, словно эти крики закачивают в меня чистейший адреналин.

Когда наступает тишина, я слышу шорох листвы.

Поворачиваю голову и иду на звук.

Снова шорох.

Низкий смешок вырывается из груди. Я срываюсь на бег, точно зная: он уже недалеко. Впереди мелькает тень, пересекающая проход. Я ускоряюсь, сжимая нож. Завернув за угол, вижу, как он, спотыкаясь, бежит вслепую, тщетно пытаясь ускользнуть.

Этот жалкий червяк не имеет ни единого шанса.

Я наваливаюсь на него сзади, он падает. Переворачиваю его на спину и, не прилагая особых усилий, забираюсь сверху, легко уклоняясь от беспомощных попыток сопротивления. Схватив его левую руку, поднимаю её над головой и вонзаю нож прямо в запястье, загоняя лезвие в землю.

Он воет от боли. Слёзы смешиваются с кровью, стекающей с рассечённого глаза. Вторую руку я прижимаю ногой, а его лицо обхватываю ладонью, сжимая щёки. Кожа скользкая от крови и слёз.

Я слегка фыркаю, а потом цокаю языком.

— Держи себя в руках, — лениво бросаю я, вдавливая палец в рану на его лице. Его крики переходят в жалкие мольбы. — Нытиков никто не любит.

Наклонившись, вытаскиваю нож из его запястья, и визг становится ещё пронзительнее. Задрав ему рубашку, я медленно врезаюсь остриём в мягкий живот, вырезая букву В. Подняв взгляд, встречаю его глаза и ухмыляюсь.

— Надеюсь, ты польщён, — говорю я, размазывая свежую кровь по его животу ладонью. — Быть отмеченным Вэйнглори перед смертью — огромная честь.

Где-то неподалёку раздаётся новый крик, и пальцы начинают покалывать от предвкушения. Моя улыбка расширяется. Я вгоняю нож в живот парня. Глаза его расширяются, губы выдыхают короткий, оборванный вздох, пока я тяну зазубренное лезвие вверх, к рёбрам.

Вынув нож, я втыкаю его снова и на этот раз в сердце, пробивая грудину. Лезвие с хлюпаньем проходит сквозь кровь, кости и плоть. Я вновь и вновь вонзаю нож, заворожённый тем, как жизнь медленно уходит из его тела. Не останавливаюсь, когда его глаза тускнеют. Только когда рука тяжелеет от усталости.

Оттолкнувшись от мёртвого тела, я пытаюсь перевести дыхание, стирая с лица кровь тыльной стороной ладони. Нож по-прежнему в моей руке. Сделав несколько неуверенных шагов, я падаю на колени.

Поднимаю взгляд к луне и глупо улыбаюсь.

Голова кружится, смех подступает к горлу, пьяня и обжигая изнутри.

Небольшое покалывание в затылке заставляет меня всмотреться вперёд.

В нескольких ярдах от меня на входе в аллею появляется Мерси. В лунном свете, перепачканная кровью, она идёт навстречу. Останавливается. Кинжал в её руке опущен. Платье разорвано, обнажая округлость груди. Пряди чёрных волос, слипшиеся от крови, прилипли к лицу.

Моё дыхание замедляется, я замираю, не желая выдавать своё присутствие.

Я никогда не видел её такой… спокойной.

Лицо расслаблено, зелёные глаза лишены обычной жёсткости. Она вытирает лезвие кинжала о порванное платье и, улыбаясь луне, сворачивает на соседнюю дорожку.

Я ещё долго смотрю в ту сторону, куда она исчезла.

Через несколько минут нахожу в себе силы подняться и покидаю лабиринт, прежде чем адреналин спадёт, оставив после себя измождённость до костей.

Мне нужен прекрасный сон.

Потому что завтра начинается Лотерея.

14

—

ВОЛЬФГАНГ

Дикая сила, что пульсировала во мне со вчерашнего праздника, только усилилась, когда я шагнул в огромный зал, где проводится Лотерея.

Я никогда не видел это место своими глазами, как и остальные наследники. Участвовать разрешено только с восемнадцати. Девятнадцать лет назад, будучи старшим из шести, я был слишком юн, чтобы попасть сюда.

Холодный камень обжигает босые ступни, когда я углубляюсь в зал, украдкой оглядываясь по сторонам. Просторная пещера на самом нижнем уровне Поместья Правитии освещена лишь факелами и свечами. Пламя пляшет, смешиваясь с тенями на стенах. Стены из мрамора, высокие своды. В центре стоит круглая платформа из чёрного обсидиана, тьма которого будто поглощает любой свет. Вокруг платформы пространство разделено на шесть секторов — по числу правящих семей.

Толпа уже собралась. Сотни глаз следят за тем, как мы один за другим подходим к платформе.

Хотя ритуал священный и закрытый, присутствие обязательно для всех членов семей старше восемнадцати. Обычно я наслаждаюсь вниманием, но сегодня их взгляды ощущаются на коже как лёгкие прикосновения.

Я отделяюсь от нашей небольшой группы и направляюсь к Вэйнглори. Прохожу мимо кузенов, которых не видел со школы, и дядей, которых думал уже нет на свете, пока не оказываюсь впереди, в нескольких шагах от платформы. Помимо редкого покашливания, в зале царит гнетущая тишина. Она словно окутала собой сам воздух и нашёптывает каждому из нас судьбу.

Когда все наследники занимают места возле своих семей, на платформу выходит женщина. Её длинное платье чёрное, как обсидиановый пол под её босыми ногами. Белые волосы заплетены в корону, морщинистая кожа вокруг бледно-голубых глаз покрыта золотыми узорами. На предплечьях вытатуированы шесть родовых знаков, по три с каждой стороны.